— Да-да, братец, приходи, пока позволяют, — усмехнулась я, входя на кухню. — А то видишь, что с твоим старшим братом творят?
— Ты на что намекаешь? — мама упирает руки в бока.
— Я? Ни на что. Просто предупреждаю твоего сыночка, что скоро и он будет получать подзатыльники, а жену ему не видать, если провинится.
— Раз пришла пораньше, иди и займись делом! — бросила в меня мама кухонным полотенцем.
— Как скажете, Госпожа. Что прикажете своей верной рабе?
— С глаз моих долой! Иди помоги Фариде, и чтобы всё блестело!
Сумасшедшая женщина. Эти редкие моменты, когда она так себя ведёт, безумно умиляют всю нашу семью. Обычно она — олицетворение спокойствия, но в дни больших событий её будто подменяют.
Я отправилась на помощь к невестке. После обеда должны были приехать гости, и к их приезду нужно было успеть абсолютно всё.
Невеста моего младшего брата, Залина, жила с матерью в другом городе. Мы не думали, что свадьбу будут играть у нас, но так решил её старший брат. Он же и поторопил со сроками, сказав, что не хочет надолго оставлять молодых неженатыми, «чтобы не натворили глупостей». Что он имел в виду, я так до конца и не поняла.
Ровно в три пополудни во двор закатила машина старшего брата. Папа отправил его забрать наших будущих родственников. Из машины вышли две женщины. Первой появилась Залина — хрупкая темноволосая девушка с большими, немного испуганными глазами. За ней вышла её мать — тётя Тамила. Её лицо, хранящее следы былых испытаний, озаряла добрая, немного усталая улыбка. В её глазах светились мудрость и безмерное спокойствие.
Мама, словно по команде, преобразилась. Её тревожная суета куда-то испарилась, уступив место радушному и величавому спокойствию. Она вышла навстречу, широко улыбаясь.
— Ассаламу алейкум! Добро пожаловать в наш дом! — её голос звенел искренней радостью.
— Ваалейкум ассалам! Спасибо за приём, — мягко ответила тётя Тамила, с лёгкой улыбкой окидывая взглядом двор. — Очень уютное место.
— Залиночка, здравствуй, заходи, родная, — ласково обняла мама невесту, и та неловко, но тепло ответила на объятия.
В этот момент из дома выскочил мой младший брат, Селим, на ходу поправляя воротник рубашки. Увидев Залину, он застыл на месте, и всё его существо озарила такая глупая и такая счастливая улыбка, что стало понятно — все мамины тревоги напрасны.
— Проходите, пожалуйста, в дом, — пригласил папа, появляясь в дверях с видом гостеприимного хозяина, который только что занимался исключительно важными делами, а вовсе не прятался от разъяренной жены. Даже выполнив все, что она велела, ему прилетело от мамы.
Прошла ровно неделя, с приезда наших гостей. Семь дней, которые раскололи мою жизнь на «до» и «после» возвращения тех воспоминаний. Снаружи всё было идеально: наш дом бурлил, гудел и трепетал в предвкушении большого праздника — свадьбы моего младшего брата. Воздух был густой и сладкий, пахнущий только что сваренным вареньем из грецких орехов, свежим хлебом и счастьем.
Все эти дни мы с мамой, с тетей Тамилой и самой Зариной пропадали в городе, закупая всё необходимое для торжества. Я улыбалась, торговалась с продавцами, давала советы по цвету и фасону, и со стороны я, наверное, казалась самой счастливой и погруженной в праздник сестрой. Но внутри у меня было холодно и тревожно.
Каждая ночь отбрасывала меня назад, в тот проклятый вечер. И с каждым разом кошмар становился всё четче и подробнее, будто какая-то неведомая сила медленно поворачивала рычаг резкости на старом, ужасном фильме ужасов.
В понедельник, проснувшись в холодном поту, я ясно вспомнила как он угрожал кому-то, если расскажет о нашем местоположении.
Во вторник к картине добавился звук. Я вспомнила, что за окном той комнаты, сквозь мои рыдания, доносился лай собак.
В среду я разглядела, во что он был одет. Простая черная футболка с каким-то выцветшим, почти стершимся логотипом на груди. Я даже запомнила мелкую дырочку на плече.
А в четверг… В четверг случилось самое страшное. Я заглянула ему в глаза. И помимо животной, слепой ненависти, я увидела в них отчаяние. Глухую, всепоглощающую боль, которая и сделала его тем, кем он стал. И эта боль пугала меня даже больше, чем его злость. Потому что она означала, что он не просто чудовище. Он — человек, обезумевший от горя. И с такой болью не справиться, её не остановить.