Я начал тренироваться как одержимый.
Блэк-джек – моя специализация. После рулетки меня перевели на карты, и здесь я почувствовал себя рыбой в воде. Читать я умел с детства, но карты за три недели обучения выучил вдоль и поперек. Осталось – ускориться.
Каждый вечер перед сменой я приходил на час раньше. Брал шуз, или башмак— и раздавал. Снова и снова. Пять боксов, по две карты на каждого, себе – одна в открытую, одна в закрытую. Собрать, стасовать, раздать. Собрать, стасовать, раздать.
Дома – то же самое. Мать уже привыкла к шелесту карт на кухне, только вздыхала:
– Опять свои фокусы?
– Работа, мам.
Через неделю я раздаю быстрее всех стажёров. Через две – не хуже Михалыча. Через месяц – Стас из Москвы присвистнул, глядя на мои руки:
– Ларионов, ты чего, в цирке подрабатываешь?
Я только усмехнулся. Цирк – не цирк, руки летали сами, карты порхали, как птицы, ложились точно, веером, одна к одной. Сбор проигранных ставок – раз-два, посчитал, сгрёб, следующая раздача.
А потом заболела рука.
Сначала думал – потянул. Мышца на левой руке, между большим и указательным пальцем, та самая, которая работает при раздаче, – сначала ныла. Потом вспухла. Маленькая шишка, твёрдая, болезненная.
– К доктору сходи, – сказал Михалыч, заметив, как я морщусь.
– Да ерунда, пройдёт.
– Смотри. Руки – твой инструмент. Угробишь руки – кому будешь нужен?
Не пошел к врачу. Упрямый баран, мать как говорила. Продолжал раздавать, только руку держал чуть выше, правая компенсировала.
Через два месяца боль прошла. А шишка – осталась. Маленький твёрдый бугорок под кожей. Профессиональная метка, как мозоль у гитариста. Или как сбитые костяшки у боксера.
Я носил ее с гордостью. Дурак, конечно. Но тогда мне казалось – это знак. Знак того, что я настоящий крупье.
Казино изнутри – совсем не то, что видят гости.
Гостям демонстрируют блеск. Красный ковролин, хрустальные люстры, улыбчивых крупье в белых рубашках. Шампанское, сигарный дым, красивые женщины. Праздник, который всегда с тобой.
А мы, работники, видели изнанку.
Взять хотя бы охрану. Начальником службы безопасности был Палыч – мужик такой, что при виде его хотелось перейти на другую сторону улицы. Представьте себе Горбатого из «Место встречи изменить нельзя», только выше на голову и шире вдвое. Лицо – топором рубленное, нос перебит минимум несколько раз, уши как пельмени – явно боролся или боксировал в прошлом. Руки – как две совковые лопаты, и каждой мог согнуть подкову. При этом говорил умно, почти без мата, и читал на досуге Достоевского. «Преступление и наказание», ага. Профессиональный интерес, наверное.
– Ты, Ларионов, – сказал он мне однажды, – парень правильный. Вижу по глазам. Но забыл: здесь все под присмотром. Мы всё видим. Кто-то решит крысятничать – узнаю. И разговор будет коротким.
Он не угрожал. Просто объяснил правила. Но от его спокойных слов мурашки побежали по спине.
Крысятничали, кстати, регулярно. То официантка фишка в лифчик спрячет – типа никто не заметит. То крупье с игроком в разговоре за столом – «случайно» переплатит выигрыш.
Всех ловили. Всех. У Палыча глаз был намётанный, да и их люди везде сидели – стукачи, по-простому говоря. Кто-то шепнёт, кто-то заметит, кто-то доложит.
Что с пойманными делали потом – я старался не думать. Но один парень, Костик, после «разговора» с Палычем ходил с загипсованной рукой две недели. Сказал – упал неудачно. Ага, конечно. Неудачно упал на чей-то кулак и потом на молоток. Пять раз подряд.
Иерархия в казино – как в армии.
В самом низу – технический персонал. Уборщицы, гардеробщики, мойщики посуды. Люди-невидимки, которых никто не замечает.
Выше – официанты и бармены. Эти уже на виду, но всё равно – обслуга. Чаевые собирают, улыбаются, терпят пьяных гостей.
Ещё выше – мы, крупье. Лицо заведения. К нам уже относятся с уважением, потому что мы – часть игры. Без нас казино не работает. Сто рублей за ночь плюс официалка – неплохие деньги по этим временам.