Станица как станица: мазанки белые, занесённые, дымки из труб стелются. Подошёл к крайней хате, в окне свет, постучал обледенелой рукавицей. Вышла женщина, не старая, не молодая, лицо спокойное да приветливое.
– Заходи, зазябший, погрейся. – говорит голосом тихим, без печали и радости.
Вошел.
Тепло.
Печь горит.
Пахнет хлебом свежим да борщём наваристым.
Отогрела его, накормила да спать уложили.
Поутру предложила припасов да коня дать, чтобы в путь мог тот вольный человек отправиться.
А пурга меж тем не утихла – лишь сильнее ярится.
Попросил человек ещё остаться.
Согласилась добра женщина.
На второй день тоже само было.
И лишь на третий, когда пурга поутихла, покинул вольный дом тот и станицу, благодаря за жизни спасение, за коня и припас.
Обещался вернуться с благодарностью-гостинцами да отказ получил.
Въехал тот вольный человек в свою станицу.
Едет, дивится: и улицы вроде те, да не те, хат новых много стало, а народ не узнать-не признать – всё лица новые.
К своему куреню подходит. А на крыльце с коромыслом возится старуха седая. Глянула на него, глаза вытаращила, руки к лицу прижала:
– Микита… Родной ты мой… Аль это сон? Тебя ж… тебя ж тридцать зим как в степи без вести пропащим считают.
Тут его, как обухом, по темени.
Опустился он на снег у родного крыльца, встать не может.
Знают у нас про станицу эту.
На картах её нет, в реестрах не числится.
Стоит она на самой грани.
Туда, бывает, выходят те, кого степь съесть хотела.
Приют им станица даёт, тепло, хлеб живой.
Но плата за то немалая. Каждый день там за десять здешних идёт.
Вот и думай, княжич молодой, – что оно лучше в степи сгинуть или в дом вернуться, что тебя позабыл.
Сказ о колечке для императрицы
А было сие, молодой княжич, при матушке-государыне Катерине Алексевне, что сейчас Великой зовётся.
Сидела она в Петербурге каменном, в золоте да бархатах. Пиры вершила, законы писала руками своих советников да фаворитов-наушников.