Александр Хобкинг
Случай в горах
Топор взмыл в воздух, рассекая тишину, и с глухим стуком обрушился на полено, расщепляя его надвое под напором стали. Еще удар – и половинка разлетелась щепками. Смертоносное орудие снова взметнулось вверх, чтобы мгновение спустя обрушить свой вес на очередную жертву неутомимого дровосека. Ларсон опустил топор, тыльной стороной ладони стер испарину со лба и, набрав в грудь морозный воздух, потянулся за следующим поленом. У стен бревенчатого домишки высились две поленницы, их содержимого хватило бы пережить лютую зиму, но Ларсон возводил новую, без устали заполняя ее дровами. Каждый вечер он посвящал этому занятию несколько часов, вкладывая в удары всю свою силу, не останавливаясь, пока изнеможение не вынуждало его опуститься на снег. И этот день не стал исключением. Ларсон разжал пальцы, позволяя топору соскользнуть в снег, и, вскинув голову, тяжело вздохнул. С запада наползали свинцовые тучи, обещая скорый снегопад. Вековые ели, словно колонны древнего храма, застыли в безмолвном величии. Лес затаился, предчувствуя приближение непогоды.
Мужчина поднялся, словно старое дерево, отряхнул с шершавой куртки снежную пыль и принялся с методичной основательностью складывать нарубленные дрова в поленницу. Справившись с задачей, будто ставя точку в завершенном предложении, он поднял топор, тяжелый и привычный, как продолжение его руки, и двинулся к дому. Переступив порог, Ларсон сбросил сапоги, глухо стукнувшие о половицы, повесил продрогшую куртку на крюк и прошагал к холодильнику, гулко застонавшему от прикосновения его руки. За дверцей, в холодном мареве, он нашел две бутылки пива и сиротливый остов запеченной курицы. Хлопнув дверцей, Ларсон невольно задержал взгляд на рисунке, прикрепленном магнитом к белому металлу. Глаза зацепились за трогательно-милого единорога, выведенного рукой его десятилетней Хельги. Рисование было ее стихией, тайным миром, куда она уходила с головой, забывая обо всем. Краски, карандаши, фломастеры – все становилось инструментом волшебства в ее маленьких пальчиках. И, нужно признать, девочка проявила в этом занятии недюжинный талант, искра божья, вспыхнувшая в ее душе, заставила родителей отвести ее в художественную школу.
Ларсон, забросив курицу в недра микроволновки, щелкнул пультом. Телевизор ожил, выплеснув на экран карту погоды. Белые щупальца снегопадов, словно призрачные сети, надвигались на страну, и синоптики предостерегали без особой надобности не выходить из дома. Не задержавшись взглядом на леденящем душу прогнозе, Ларсон переключил канал. Карту сменила девушка-ветеринар, которая увлеченно рассказывала о трех осиротевших волчатах, спасенных от жестокости браконьеров, чьи руки обагрились в крови матери и теперь тянулись к невинным детенышам, чтобы превратить их в орудие собачьих боев. Ларсон улыбнулся своей жене, Норе, рассказывающей с экрана о щенках. Он вспомнил тот вечер два месяца назад, когда Нора, вернувшись домой, горела этой историей, ее глаза сверкали возмущением и состраданием. Два месяца, прошло всего два месяца… Лишь короткий миг. Но как же разительно изменилась его жизнь за это время.
Ларсон извлек из микроволновки дымящуюся курицу, поставил ее на стол, чмокнул губами, открывая бутылку пива, и принялся неспешно трапезничать, погружаясь в воспоминания о последних месяцах. В памяти всплыла история со спасением волчат, эпопея, растянувшаяся на долгий месяц. После хлопот с выхаживанием щенков и их передачи в зоопарк, Нора, измотанная переживаниями, отпросилась в отпуск, дабы залечить душевные раны.
Семья Ларсона, уставшая от каменных джунглей и вечного шума, обычно сбегала в свой скромный горный домик, туда, где цивилизация лишь робко подавала голос. Так произошло и на этот раз. Дочь освободили каникулы, а Ларсон, работавший спасателем на горнолыжном курорте неподалеку, мог в любой момент сорваться на вызов, если того потребует долг.
В первый день долгожданного отпуска Норы, семья собрала все необходимое, доверху набили внедорожник и, едва забрезжил рассвет, отправились навстречу заснеженным вершинам. По дороге они заглянули в супермаркет, где закупили недельный запас провизии – ровно столько, сколько планировали провести в объятиях гор. Морозный воздух звенел от чистоты, а солнце щедро заливало белоснежное покрывало, укутавшее землю, словно намекая на идиллический отдых.