Советский дефицит больничных мест не был секретом. И в Алма-Ате, чтобы хоть как-то решить проблему, больницы открывали прямо в многоэтажных домах. Больница сестринского ухода, разместившаяся в четырехподъездной четырехэтажке, и Хоспис, учившийся в старом двухэтажном корпусе, – яркие тому примеры. В Хосписе, где лежали безнадежно больные, не было даже лифта! Представьте себе хрупких санитарок и медсестер, которые, превозмогая усталость, тащили на себе стокилограммовых пациентов по узким лестничным пролетам на четвертый этаж.
Больница сестринского ухода, ныне частная клиника с сомнительной репутацией, состояла из четырех отделений: парализованные после инсульта, онкологические больные, лежачие после травм и пожилые с психическими расстройствами. Здесь мы, студенты, учились ухаживать за беспомощными: мыли, кормили, меняли белье. Но самое важное – мы учились слушать и сострадать. Ведь этих людей терзали не только физические страдания, но и одиночество, ощущение ненужности. Многие были брошены своими семьями, обречены на медленное угасание вдали от родных стен. Они это понимали, и это причиняло им еще большую боль. Некоторые, чтобы не быть обузой, сами просили близких отправить их сюда.
Моя мама, видя, как я разрываюсь между тяжелой работой и уходом за ней, жертвуя своей личной жизнью, тоже предложила положить ее в Хоспис. Но я, насмотревшись на эти заведения, ответил ей: "Мама, ты – моя жизнь, а не обуза. Я никогда тебя не брошу. Умереть дома, в окружении родных, гораздо легче, чем в одиночестве, в чужом месте".
Простите за лирическое отступление, вернемся к моей практике…. Дмитрий Анатольевич, 35-летний , упитанный военный врач, парализованный после неудачного прыжка с парашютом, был удивительно жизнерадостным человеком. Несмотря на паралич тела, недержание и пролежни, которые разрастались с невероятной скоростью, он шутил и рассказывал нам истории, пока мы меняли ему белье и обрабатывали раны. В те времена не было ни одноразовых пеленок, ни противопролежневых матрасов. Через три дня, вернувшись на практику, мы увидели пустую кровать. "Где Дмитрий?" – спросили мы медсестру. "Умер, – ответила она. – Пролежни его съели".
Я мог бы рассказать вам сотни таких историй, о сотнях судеб, оборвавшихся в этих стенах. Но боюсь, мой читатель, ваше сердце и разум не выдержит всего этого.
Акушерство… это было не просто предметом, это было испытанием на прочность, школой жизни, где каждый крик роженицы – урок, а каждое новорождённое – чудо (или маленькая сирена, проверяющая громкость своих голосовых связок). И всё это под чутким руководством Марины Сергеевны, акушера-гинеколога с железной хваткой и взглядом, проникающим в самую душу (и, кажется, сквозь стены). "Александр, – говорила она, – из тебя либо выйдет великий акушер, либо… великий пациент психиатрической клиники! И я ставлю на первое, потому что второе – это слишком скучно!"
1995 год. Алма-Ата. Время перемен, надежд и… дефицита всего. Роддом, затерянный в лабиринте старых корпусов, словно осколок советской эпохи, контрастировал с бурно меняющимся миром за его стенами. Облупленная краска, скрипучие полы, запах хлорки и… жизни, просачивающийся сквозь стены, создавали атмосферу, напоминающую декорации к фильму про зомби-апокалипсис, только вместо зомби – роженицы. Медсёстры в выцветших халатах, с уставшими, но добрыми лицами, работали на износ, словно героини военных сводок, сражающиеся с армией новорождённых. Врачи, с синяками под глазами, но с улыбками (или нервным тиком), встречали новый день, словно новую надежду (или новую порцию криков).
Общая раздевалка, где мужчины и женщины переодевались бок о бок, – символ равенства и… дефицита пространства. "Здесь, Александр, – наставляла меня Марина Сергеевна, – нет половых различий. Есть только пациенты и врачи. И пациенты, как правило, кричат громче. Намного громче."