Я попробовал ещё раз, на этот раз вложив в команду всю свою волю, всю свою ментальную энергию, форсируя исполнение. Результат был чуть лучше. Тело содрогнулось, приподнялось на пару сантиметров, как подстреленная птица, и с глухим, жалким стуком рухнуло обратно на соломенный матрас, подняв облачко пыли.
«Так. Проблема ясна, – констатировал я с холодной яростью. – Это не просто слабость. Это полный рассинхрон между программным обеспечением, то есть, моим мозгом, и аппаратной частью, то есть, этим телом. Драйверы абсолютно несовместимы. Мой мозг посылает чёткую команду „выполнить“, а тело принимает её как „рассмотреть к исполнению в следующем финансовом году, если будут свободные ресурсы“. Катастрофа».
Я решил действовать иначе. Не командовать, а договариваться. Переходить на ручное, низкоуровневое управление. Я начал медленно, по частям, активировать мышцы. Сначала напрячь пресс. Потом, помогая себе рукой, опереться на один локоть. Потом на другой. Это была унизительная, медленная процедура, похожая на сборку сложного механизма без инструкции и с использованием только одной отвёртки. Спустя минуту, которая показалась мне вечностью, я, тяжело дыша и покрывшись испариной, всё-таки сел. Первая победа в этом мире. Ощущалась она как покорение Эвереста без кислородной маски.
Встать на ноги было отдельным приключением, достойным отдельной главы в эпосе. Ноги, которые я спустил на холодный, грязный пол, дрожали, как у новорождённого оленёнка. Мне пришлось опереться о холодную, шершавую стену, чтобы не упасть. Простой акт стояния требовал от меня полной концентрации и напряжения всех мышечных групп, которые я смог обнаружить. А их было немного.
И вот тогда, стоя и шатаясь, я начал свою инвентаризацию. Тактильный аудит моего нового имущества. Я провёл рукой по своей руке. Потом по другой. По груди. По ногам.
«Где бицепсы? – пронеслась в голове паническая мысль. – Здесь, по всем анатомическим картам, должен быть бицепс. А вместо него – кость. И немного кожи, которая на этой кости висит, как пиджак на вешалке. Трицепс тоже взял отпуск. Бессрочный. Это не руки. Это два тонких манипулятора с крайне ограниченной грузоподъёмностью».
Я ощупал свою грудь. Она напоминала стиральную доску. Очень грустную, невостребованную стиральную доску. Каждое ребро можно было не просто пересчитать, на них можно было играть ксилофонные партии. «Отлично, если нужно преподавать анатомию в местном университете. Ужасно, если нужно выжить».
Ноги… ну, их было две. Это был неоспоримый плюс. На этом плюсы заканчивались. Мышечной массы – ноль. Похоже, предыдущий владелец этого тела считал ходьбу излишним и вульгарным занятием, предпочитая аристократическое лежание.
Хуже всего было не то, что тело было слабым. А то, что оно было чужим. Я снова посмотрел на свои ладони. Бледные, с длинными, тонкими пальцами. Ногти были на удивление чистыми и аккуратными – единственный признак благородного происхождения в этой помойке. Я вспоминал свои старые руки – руки инженера, с мозолями от инструментов, с парой старых шрамов от неосторожного обращения с оборудованием. Те руки могли собрать и разобрать двигатель. Эти, казалось, сломаются, если попытаться открыть ими тугую банку с огурцами. Это было чувство глубочайшего, фундаментального отчуждения. Словно я был водителем, которого посадили за руль совершенно незнакомого, неисправного и очень странного автомобиля.
Мне нужно было визуальное подтверждение. Окончательное. Мозг требовал полных данных. Я обвёл взглядом комнату в поисках любой отражающей поверхности. Ведро с водой? Слишком темно, да и рябь на воде исказит всё до неузнаваемости. Мой взгляд остановился на тусклом металлическом осколке, который висел на стене на криво вбитом гвозде. Местное зеркало. Трюмо эпохи раннего феодализма.
Путь через комнату – метра три, не больше – показался мне марафонской дистанцией. Я шёл, придерживаясь за шершавую стену, каждый шаг отдавался дрожью в ногах. Моё новое сердце колотилось от минимальной нагрузки. Я чувствовал себя столетним стариком, который решил совершить свой последний поход.