Вернувшись в Тирану, Ходжа, стремясь заручиться поддержкой СССР, сразу уведомил о своих территориальных притязаниях советского посланника Д. С. Чувахина. Москва, однако, обманула ожидания албанского руководителя[156]. Как записал Чувахин в дневнике, Ходжа сказал ему, будто Йосип Броз согласился с его требованием, но с оговоркой, что в тот момент оно было совершенно не реализуемо. По мнению Тито, следовало действовать в направлении сближения народа Албании и населения Косово и Метохии с целью достижения условий их интеграции в будущем. При этом не говорилось, в каком государственном образовании это могло бы произойти[157]. О том, что Энвер Ходжа в Белграде поставил вопрос о статусе Косова и Метохии, свидетельствует и депеша Й. Джерджи, который пытался установить причины такого шага. По мнению югославского посланника в Тиране, Ходжу на него сподвигло донесение албанского посла в Москве Кочи Ташко, сообщившего, что будто вопрос принадлежности Косова и Метохии обсуждал со Сталиным, который посоветовал разрешить его в пользу Албании[158]. Джерджа за день до того, как сообщить о своих догадках Тито, детально информировал Чувахина о визите Ходжи в Белград, заявив, что югославским и албанским правительствами достигнут полный консенсус по всем вопросам, кроме косовского, так как Белград твердо настаивал на том, что для передачи региона Албании отсутствуют необходимые внутренние и внешние политические условия. С югославской точки зрения, такой шаг мог бы спровоцировать соответствующую реакцию Сербии, для которой Косово и Метохия имели особое значение, а также дестабилизировать весь Балканский полуостров[159]. Имеющиеся в нашем распоряжении советские и югославские источники не позволяют ни подтвердить, ни опровергнуть факт обсуждения косовской проблемы Йосипом Брозом и Сталиным во время пребывания югославской делегации в Москве. Нельзя также определить, на основании чего Ходжа сделал вывод, что такое обсуждение имело место.
Таким образом, по вопросу принадлежности Косова и Метохии сформировались две противоположные позиции: югославская, увязывавшая их принадлежность с перспективой создания Балканской федерации, и албанская, предусматривавшая передачу ей территорий вне зависимости от будущих политических изменений. Очевидно, Ходжа находился под мощным давлением настроений народных масс, позиции властей, партии и армии. В свою очередь, обуреваемый планами перекройки Балкан Тито стремился направить Албанию по югославскому пути развития[160]. Препятствием для одностороннего удовлетворения албанских притязаний на Косово и Метохию служило само значение этих территорий для истории, сознания и духовной жизни сербского народа. Этот фактор перевешивал даже то обстоятельство, что в югославском руководстве решения принимались единолично Брозом Тито. Имело значение и то, что после Второй мировой войны этнический состав населения области, несмотря на попытки изменить его не в интересах сербов, значительно отличался от более позднего времени.
Ходжа с предубеждением отнесся к идее Балканской федерации, так как опасался, что в рамках этого более плюралистического[161], чем существующие политические системы, образования осуществление албанского национального объединения станет проблематичным. Кроме того, пострадал бы личный престиж Ходжи. В преимущественно славянской федерации он выглядел бы второсортным политическим персонажем рядом с Йосипом Брозом Тито и Георгием Димитровым. Броз, по всей видимости, стремился к тому, чтобы вопрос Косова и Метохии — один из ключевых в межгосударственных отношениях — решить в процессе создания Балканской федерации. Этот надгосударственный, наднациональный и надэтнический механизм обеспечил бы внутреннюю интеграцию Балкан, уменьшив остроту проблемы межэтнических отношений и неудовлетворенности существующими государственными границами.