«Почему людям так нравится природа? Ее воспевают поэты, показывают киношники, пишут художники, – благодушно размышлял Павел, находясь в русле своего приподнятого настроения. – Вот что тут хорошего: степь, поля, какая-то жиденькая протока, а так бы ехал и смотрел, ехал и смотрел; и тяжелые мысли при этом умудряются меня не посещать.»
Вокзал приятно удивил Павла своей историчностью и архитектурой, которая резко диссонировала с убогой торговлей, заполонившей его внутренности и с невзрачными домишками, его окружающими. Не зная города, он пошел прямо, с любопытством оглядываясь по сторонам и отмечая открывающиеся ему виды. Вокзал остался позади.
«А не такой уж худой город, вполне даже приятный, – рассуждал он, – а сколько здесь знаменитостей, не говоря уж о Чехове. А Петр Первый! А люди промышленности! Один Бериев с его самолетами чего стоит! А «Красный котельщик»! Странно, но я почему-то на нем не был, хотя работаем же с «Росатомом». Я вообще здесь впервые, – сам себе удивлялся Павел. – А Танич, поэт наш песенник, кстати, вполне приличные стихи писал. Экая досада!» – выругался он про себя расправляя в очередной раз через карман брюк скрутившиеся от жары трусы.
Он зашел в Чеховскую гимназию и взял там экскурсию, нашел памятник Александру I, порадовался зданию авиационного колледжа и в очередной раз убедился в том, что знает лишь то, что ничего не знает. Петляков-то, Владимир Михайлович, оказывается тоже таганрогский. Во дела! Да и дома вокруг – не шедевры архитектуры, конечно, но такие веселенькие, аккуратненькие, и порой встречаются вполне приличные «фазенды». Хороший город!
Посидев во дворе «Домика Чехова», Павел пошел бродить дальше, наткнулся на трамвайные рельсы, но трамвая не увидел. Долго стоял у монументального здания радиотехнического факультета Южного федерального университета, сейчас безлюдного, представляя молодым и кудрявым нынешнего начальника соседнего отделения его НПО (научно-производственного объединения), который закончил когда-то данный ВУЗ, а теперь носил костюм 62-го размера и с удовольствием, время от времени, когда выдавалась свободная минутка, заходил к Павлу, Пал Петровичу, на рюмочку коньячка. Павел знал в нем толк. В коньяке.
«Не буду говорить, что был рядом. Обидится, – пошел он дальше. – Он меня приглашал в Таганрог. Где-то у него дом здесь, хвалился, что большой и море рядом. Черт! Что же я так с трузерами промахнулся,» – опять с досадой подумал Павел, озираясь по сторонам и ковыряясь в карманах влажных брюк.
Улица оказалась пустынной, но оправиться было не с руки и, главное, не малейшего тенечка. Павел шел по раскаленному асфальту, оглядывался по сторонам – куда бы юркнуть и все поправить – и все более раздражался. Затем улица вместе с асфальтом куда-то потерялась, и впереди открылось пространство, за которым угадывалось море. Дома пошли вправо, а слева доносилось дыхание порта. Перед вторым домом из кустарника рос огромный тополь, под которым обнаружилась дружелюбная тень. Павел быстренько направился в нее, оглядываясь по сторонам, бросил на траву свой портфельчик, чтобы освободить руки, расстегнул брюки и спустил их до колен. Уф, наконец-то он спокойно может все поправить! Сразу пришло облегчение. Он с удовольствием расправил материал, удерживая брюки за пояс, как, вздрогнув от пронзительного голоса, услышал сзади:
– Э, паря!!! Ты совсем ох…л!!! Ты чо тут делаешь?! – женский голос не то, чтобы кричал, но возмущение выплеснулось настолько сильное, что Павел непроизвольно напряг спину и оторопело повернулся, машинально застегивая молнию на брюках.
Перед ним стояла женщина, не молодая и не старая, в серых, трикотажных растянутых шортах и мужской, сильно растянутой и криво заправленной в них, майке, под которой угадывалась обнаженная грудь, вполне приличного размера. Она возмущенно утерла тыльной стороной руки от самого локтя мокрый лоб и опять заорала на Павла:
– Ты чо тут делаешь? Ты, козлина!
– А ты что разоралась, коза? Что такое?
– Ты чо, что такое! Тебе тут чо, сортир что ли?
Павел, сначала опешив от такого натиска, теперь сообразил, в чем его обвиняют. Вспыхнувшее было ответное возмущение – козлиной его еще не называли, обидно как-то – мгновенно испарилось, оставив место для непроизвольного смеха. Он в голос засмеялся.