– У меня подруга живёт с сыном, – сказала она. – Дом свой, может, приютит.
Дом был скромный, но тёплый, с печкой, запахом хлеба и пятилетним сыном хозяйки, который вечно путался под ногами. Единственное «но»: глава семьи, муж-китаец, был в отъезде.
Когда он вернулся – эффект был как в кино.
– Мы ждали щуплого старичка, – рассказывал отец, – а в дом зашёл «шкаф». Ростом под два метра, с плечами, как у шкафа-купе. Он не кричал – просто посмотрел и сказал: «Это ещё что такое?»
Жена кивнула на нас, как на ненужную мебель, и проговорила:
– Коля, ты только не волнуйся. Ребята, быстро собирайтесь.
Будущие пожарные-парашютисты упросили-таки сурового китайца: мол, дай нам хотя бы пару ночей на передышку, тут, в пристрое, с печкой, на полу. Тот буркнул что-то неразборчивое, но махнул рукой – живите. Видимо, пожалел. Или просто был уставший и не хотел скандала. А может, увидел в этих замёрзших парнях не врагов, а таких же, как он когда-то, – пришлых, растерянных и всё же упрямо идущих вперёд.
Пристрой оказался ледяным. Печь еле тянула, угли быстро выдыхались, дрова сырые. Спали, как в советской комедии, – кто в тулупе, кто в ботинках, кто, завернувшись в шинель, свернулся клубком прямо у заслонки. Но всё равно смеялись. Мол, вот она – мужская романтика: Якутск, январь, минус сорок пять. Но квартиру всё же умудрились найти.
В то лето в якутских лесах бушевал огонь. Не костёр, не пал травы – настоящий неуправляемый голодный пожар, который шёл стеной, ел деревья, трещал кронами, поднимал в небо чёрные вихри дыма. Пожарных-парашютистов сбрасывали с вертолётов прямо в пекло – за сотни километров от Якутска. Обратно не забирали – экономили топливо. Жили прямо на авиабазах. Брезентовые палатки, котелки, набитые гущей супа, натруженные руки и закопчённые лица. Но и там находили место жизни – по вечерам устраивали танцы.
На одном из таких вечеров отец и познакомился с мамой – Светланой. Она была невысокой, тонкой, с живыми внимательными глазами. Не болтала зря, не кокетничала, держалась сдержанно, но с достоинством. Отец сразу отметил: серьёзная.
Но влюбиться в девушку – это одно. А ухаживать – совсем другое. Особенно в Якутске, где местные парни с подозрением относились к «залётным». Тем более – если те слишком уверены в себе. А папа был именно такой: уверенный, решительный, да ещё и служил в ВДВ, где понятие страха из бойцов выбивали вместе с утренним подъёмом.
– Частенько идёшь к ней с цветами или с брусникой – а сзади уже шаги, – вспоминал он. – Раз, два, три. И всё ясно: сейчас будут «объяснения».
Он тогда снимал ремень, обматывал вокруг кулака и шёл вперёд. Не для драки – для того, чтобы не отступить. Потому что, если отступишь – ты уже не тот. А он хотел быть тем, с кем Светлана будет уверена. И, хоть домой он нередко приходил в синяках и с разбитой губой, шёл снова на свидание.
– Снова бой? – только качала головой мама. Уже почти привычно. Шла за бинтами, за зелёнкой, за водой. Не ругалась, просто вытирала кровь с его лица и тихо говорила: «Ты у меня такой упрямый».
У мамы была своя история – без громких слов, но с тяжёлым началом. Её мать, Евдокия Петровна Ефимова, в молодости попала под суд. Недостача по бухгалтерии – мелочь, копейки по нынешним меркам, но время тогда было жёсткое. Испугалась, не оправдывалась, никого не сдала – просто не уследила, а в результате – колония. Именно там родилась моя мама. За решёткой. Не по вине – по обстоятельствам. Но всю жизнь она потом жила так, словно должна была доказать: она – достойна.
Когда родители поженились, судьба нанесла новый удар – умерла Евдокия Петровна, ей было всего сорок лет. Инсульт оборвал жизнь внезапно, буквально на руках близких. Для молодой семьи это стало тяжёлым испытанием: вместе с надеждами на будущее пришлось принять и тяжесть утраты. Жили тесно, но дружно. В их доме не звучали крики – будто сами стены понимали: времени на ссоры нет, нужно держаться и помогать друг другу.
А потом родился я – Алексей.