– Они были как киношные хулиганы, – вспоминал отец. – Знали слова, которые нам не говорили дома. В тихий час заворачивали матрасы и подушки в простыню, выскакивали из корпуса и бежали до деревни.
В соседнем селе их уже ждали – там дефицитные лагерные принадлежности с радостью меняли на хлеб и папиросы.
– Они же и угостили меня первой, – говорил отец с той самой грустной полуулыбкой, с которой взрослые вспоминают глупости детства. – Я кашлял, задыхался, но стоял и делал вид, будто всё по-настоящему. Потому что хотелось быть «своим».
Отец курил украдкой – за корпусом, у ручья. Дым горчил, резал горло, но это был дым взросления. Или иллюзии взросления.
Однажды бабушка отправила его в аптеку. Жаркое июльское утро, дорога в пыли, солнечные пятна на плечах. И вот – шаг в сторону. Щёлкнула спичка, затрепетал огонёк. Казалось, что никто не увидит, никто не узнает. Но мама – она ведь всегда чувствует.
Когда он вошёл в комнату, бабушка подняла на него взгляд. Долго молчала. А потом подошла, положила руку на плечо и сказала тихо, почти шёпотом:
– Сынок… что же ты делаешь?
Без осуждения, без ярости. В этом голосе было что-то такое, что кололо сильнее любого наказания. Там были усталость, боль, разочарование… и всё равно – любовь. Такая, что на минуту стало невыносимо стыдно. Не перед ней – перед собой.
– Она даже не повысила голос, – вспоминал отец. – Просто посмотрела так, что мне стало стыдно до глубины души. Я почувствовал себя маленьким, виноватым, но при этом – по-настоящему любимым. И с того дня – ни одной затяжки. Как отрезало. Такой вот воспитательный приём.
Впрочем, правда и путь – две вещи, которые отец привык искать с детства. И в какой-то момент этот путь привёл его очень далеко – в буквальном смысле.
Папа тогда готовился к дембелю. Армия, как любой закрытый мир, сжималась до одной цели – вернуться. Но как вернуться, куда? Вернуться – значит, выбрать. А он хотел не просто демобилизоваться, а вырасти. Стать кем-то. Сделать что-то настоящее.
И тут как раз приехали вербовщики. Чёткие, бодрые, как с агитплаката, они сыпали фактами и обещаниями: работа в Сибири, тушение лесных пожаров, форма, слава, польза Родине.
– Прыгал с парашютом? – спросил молодой мужчина, листая анкету отца.
– Двадцать восемь раз, – ответил отец.
– Отлично! Значит, ты нам подходишь! – И сжал руку с уважением, от которого внутри становится немного теплее.
Это было начало шестидесятых – время, когда слово «тайга» звучало как зов. Молодёжь ехала туда не только за рублём, но и за ветром в лицо, за костром под звёздами, за мечтой, которую ещё можно было трогать руками.
– Квартиру дадим. Зарплату – выше средней, – подмигивали вербовщики.
– Выбирай: Пермь, Новосибирск или Якутск?
Отец долго не думал.
«Пермь – это почти как Ижевск. Знакомо, скучно. Новосибирск – слышал, в какой-то глуши поселят. А я что – зверь лесной? Хочу и на танцы сходить, и людей видеть, и, может быть, девушку встретить… Значит – Якутск», – решил он.
Только романтика началась ещё до прибытия. Ехали на поезде, потом тряслись в автобусе. Где-то под Читой плясали чечётку на автовокзале – не от счастья, а чтобы согреться в 40-градусный мороз. У отца была модная дембельская шапка – щегольская, но почти декоративная: налезала только на одно ухо и больше годилась для фотосессии, чем для Якутии.
Когда добрались, оказалось, что набрали слишком много желающих. Штат – на семь человек. А приехало тринадцать.
– Ребята, вы как с луны. Какие квартиры? Ищите жильё сами, а мы потом аренду оплатим, – развёл руками начальник, не слишком заботясь о новеньких.
Первые ночи отец с товарищами провели в гостинице «Лена». Дом на сваях – из-за вечной мерзлоты в Якутске здания не ставили на землю. Снаружи казалось, что гостиницу поднимают на цыпочки. Внутри же были горячее водоснабжение и бесплатный чай – роскошь, за которую можно было влюбиться в любую мерзлоту.
Но счастье длилось недолго. В город прибыла делегация работников сельского хозяйства Севера, и парней попросили – как бы вежливо – освободить номера.
Что делать? Города они не знали, знакомых не было. И вот тогда в их жизни появилась добрая горничная. Женщина, неравнодушная к тому, что ребята дрожат от холода и растерянности.