https://pamyat-naroda.ru/heroes/person-hero122630606/?ysclid=meral1vwnc627151609
Герман Константинович тоже прошёл войну. Призван был в феврале сорокового года, через Пастуховский военкомат Ижевска. В составе миномётного взвода 127-й стрелковой дивизии участвовал в тяжёлых боях 4-го Украинского фронта. Этот фронт появился в октябре 1943 года на базе Южного, наступал на Ростовском направлении, освобождал Донбасс, блокировал Крым. Затем фронт был расформирован, но уже в августе 1944-го создан заново – и снова пошёл вперёд, теперь уже в направлении Чехословакии.
Герман Константинович прошёл весь путь до конца. Был контужен в ноябре 43-го, лечился в эвакогоспитале № 2904, но вернулся в строй и служил до июля 46-го.
Пожалуй, самый тяжёлый эпизод его боевой биографии пришёлся на январь 1945-го. 18-я и 1-я гвардейская армии в составе 4-го Украинского фронта шли в Западно-Карпатской операции – освобождали север Словакии. А 38-я армия – юг Польши. Немцы и венгры отступали организованно, на лыжах, с гранатомётами, минами и пакостной привычкой минировать всё, что не приколочено. Но и наши были не лыком шиты: десанты на САУ, зенитки по пехоте, передовые группы без сплошного фронта – тактика в духе «пока ты думаешь, мы уже тут». Горные тропы, обледеневшие дороги, снежные заносы – фронт двигался, как мог, но уверенно. За десять январских дней прошли до двухсот километров. И освободили немало: Словакию, Польшу – и позже Чехословакию.
После войны Герман Константинович ушёл на завод. Станки, металлы, чертежи – всё это было ему понятнее, чем разговоры. Он был не из тех, кто жалуется или рассказывает о войне в красках. Не ныл, не гремел орденами. Просто приходил, садился к окну с газетой и молчал.
Отца он воспитывал. Строго, но не жестоко. Скорее, по-военному: дисциплина, молчание, ответственность. Но и понимания между ними было не слишком много. Отношения – как дверца шкафа, которая вроде бы и открывается, но скрипит каждый раз. Воспоминание об этом у отца хранилось в одном эпизоде: он рассказывал, как однажды, будучи совсем маленьким, сбежал из дома. На сеновал. Прятался там среди сухого сена, пока бабушка не нашла – с красными от слёз глазами, со сбившимся дыханием, с дрожащими руками. Она плакала – не ругала, не кричала, просто села рядом и гладила его по спине, пока он сам не заплакал.
Но годы шли. Что-то срасталось, что-то нет. Только одно не подлежало сомнению: уважение. Глубокое, тихое, как устье реки. Настоящее. Потому что, когда пришло время, отец не стал брать фамилию кровного отца – того самого, что исчез с вещмешком. Он выбрал фамилию Германа Константиновича. И отчество тоже – без колебаний. Рудольф Германович Алексеев.
Я тогда даже не знал этой истории. Просто в детстве не задумывался, как фамилии переходят из одного поколения в другое. А потом, когда я был уже взрослым, в родительский день отец неожиданно сказал:
– Поехали со мной на кладбище. Я хочу навестить отца.
Мы поехали. Долго искали могилу: старое кладбище, плиты разномастные, деревья, как будто выросшие прямо из памяти. Нашли. Я стоял, глядя на камень – аккуратный, без пафоса. И вдруг заметил:
– Пап, а у тебя же фамилия должна быть не Алексеев. Воротов, так?
Отец кивнул, чуть улыбнулся, но глаза у него были влажные.
– Должна, но я не захотел.
Он не сказал, почему. Но я и не спрашивал. Потому что иногда уважение – это и есть форма любви. Только без слов.
В 1947 году отец поехал в пионерский лагерь – не на каникулы, а, по сути, в новую главу детства. Бабушка устроилась туда бухгалтером – это давало и крышу над головой, и хоть какую-то стабильность после войны. Лагерь стоял среди сосен, пахнущих смолой и солнцем, с деревянными корпусами и пыльными тропинками, по которым бегали босоногие мальчишки. Воздух был такой, что, казалось, можно пить его ложками – с привкусом костра, хвои и речной прохлады.
Отец тогда был третьеклассником – худеньким, упрямым, с глазами, в которых уже жила тревога. Он рано понял, что быть маленьким – не значит быть слабым.
Однажды в лагерь завезли целую группу ребят из ремесленных училищ. Старше, дерзче, с прищуром на лице и цигаркой за ухом.