Алексей Чудинов
Колобок: Темная тропа
В одном северном лесу, где зима держит землю за горло почти круглый год, стояла изба – старая, почерневшая, будто копоть въелась в неё не от печи, а от чужих слов. Люди обходили это место стороной.
Жили-были там старик со старухой. Чем занимались – никто не ведал. Но случайных гостей привечали и угощали, чем бог послал. Худого никому не делали, да и добра от них никто не видел. Только народ приметил: с тех пор как поселились они в лесу, пропадать там стало меньше людей. Уже не боялись родители отпускать детей в короткое лето – грибы да ягоды собирать.
Однажды старик поглядел на балку над столом: на ней были зарубки – старые, кривые, не буквы и не узоры. Их оставил ещё дед деда, когда в лесу «ходило» то, что не зовут по имени. Старик тогда был мальчишкой и, впитывая наставления старшего, запомнил главное правило: «Не используй руны попусту».
Он долго смотрел на зарубки, будто проверял их на память. Свеча горела ровно, но тень от пламени всё норовила лечь не туда, куда должна.
– Пора… – сказал старик.
Старуха подняла на него взгляд – тревожный, тяжёлый. Плечи у неё как-то сразу опустились, спина сгорбилась, словно кто-то невидимый положил на неё мешок. Она ничего не ответила: только взяла метлу у входа и пошла в кладовую.
Дверца скрипнула, и из темноты пахнуло сухим деревом, холодной мукой и пустотой. Некоторое время в кладовой было тихо – слышно только, как старые доски потрескивают от ночного мороза. Потом донеслось старухино бормотание: сперва едва различимое, словно она пробовала слова на вкус, а после – всё громче, уверенней, пока не переросло в заунывный речитатив – не песню и не молитву, а приговор, который читает человек, знающий, что слово иногда тяжелее топора:
– Мети, метла, по сусекам – по щелям да по следам,
не соринку выметай – выметай чужое к нам.
Что за год в дому осело, что к порогу приросло,
выметай, в квашню сложи – чтоб на волю унесло.
Старик не двинулся с места. Он слушал не столько слова, сколько паузы между ними. Каждая пауза была как вдох. В этих паузах изба будто сжималась, стягивая свои углы к столу, к свече, к балке с зарубками. Старик протянул руку к балке. Не сразу – словно проверял, имеет ли право. Потом достал из-за пазухи тонкий ножик и, не спеша, вырезал с балки щепку с руной-зарубкой: узкую, длинную, свежую, пахнущую старым деревом. Спрятал щепку в ладони, напитывая ее своим теплом и силой.
Старуха вернулась, держа в подоле пригоршню сероватой пыли. Не мука – след муки. То, что остаётся на стенках ларя и в щелях, когда зима сожрала всё остальное. Она высыпала это в квашню, плеснула тёплой воды – той, что не успела стать ледяной. И стала месить.
Сначала тесто не хотело сходиться: рассыпалось, липло к пальцам, рвалось, как паутина. И тогда старик шагнул к столу. Не глядя на старуху, разжал кулак над квашнёй. Щепка упала без звона – в мягкое, сырое. На миг её ещё было видно: светлая полоска, чужая среди серой пыли. А потом тесто сомкнулось над ней, как вода над камнем.
Старуха месила молча, и только дыхание у неё стало другим – ровнее, глубже. А потом снова зашептала – уже не в кладовую, а в квашню, будто говорила не с тестом, а с тем, что в тесто пришло:
– Меся, меся, подымайся, слушай, тесто, мой наказ:
будешь круглый – будешь ходкий, будет жар тебе за глаз.
Не на стол тебе дорога – в лес, где хворь да тёмный круг.
Там четыре ходят лика, там четыре держат дух.
Первый – блуд да быстрый бег, второй – страх да серый вой,
третий – лом да тяжка сила, а четвёртый – морок злой.
Кого встретишь – не минуй, не проси, не отпусти:
как укусишь – так и вынешь, что украло у пути.
И тут в старухе словно щёлкнуло что-то внутреннее – давно привычное и всё равно страшное. Её глаза налились тёплой желтизной – не светом свечи: пламя стояло в стороне. Жёлтый огонёк в зрачках дрогнул и потёк вниз тонкой, вязкой ниткой – как будто не отбрасывал свет, а вытягивал его. По рукам прошёлся едва заметный жар, и тесто на миг будто ответило: потяжелело, стало собранней, плотней – как живая плоть, которая перестала быть бесформенной.