Она прищурилась и попыталась сосредоточиться.
– Да… помню… были хорошие грибы…
Я почувствовала проблеск надежды: она помнит детали из нашего прошлого.
– А ты помнишь тот день? Когда мы готовили их вместе и смеялись над теми рецептами бабушки?
На её лице мелькнула улыбка; мне показалось это хорошим знаком.
– Да-да… мы тогда много болтали…
Но затем тень вновь закрыла её глаза; память ускользнула так же быстро, как появилась.
Я решила рискнуть ещё раз:
– Мамочка… ты знаешь, что если тебе что-то будет плохо или если ты почувствуешь себя странно… мне можно сказать всё!
Она снова отвела взгляд от меня к телевизору.
– Всё нормально… Просто устала…
Я знала: между нами росла стена недопонимания. Каждый наш разговор становился игрой в прятки – кто первый уберёт глаза прочь от правды? Но мне нужно было найти способ достучаться до неё прежде чем эта стена станет непреодолимой пропастью.
Чувствуя себя истощенной после очередной попытки общения, я вышла на улицу под свежий воздух. Холодный ветер ударил по лицу как напоминание о том всемирном хаосе вокруг меня: жизнь продолжалась независимо от наших болезненных истин. Солнце уже садилось за горизонтом; желтые лучи прорывались сквозь облака подобно надежде между тучами отчаяния.
Вернувшись домой позже той же ночью после работы смены медсестры в косметологии и очередной попытки разговоров с мамой – которые все равно ни к чему не привели – я почувствовала себя измотанной. Несмотря на всю заботу о других пациентах за день: их нуждах и переживаниях – мои собственные чувства остались заброшенными где-то внутри меня самой.
На кухне лежал лист бумаги с записями о моих рабочих моментах – небольшая поддержка для меня самой – влияя на моральное состояние людей вокруг меня каждый день: сейчас эти записи казались пустыми словами без смысла среди хронической тревоги о состоянии мамы.
Тревожные знаки
Я сидела на кухне, прислонившись спиной к холодной стене, и пыталась сосредоточиться на тихом звуке своих собственных мыслей. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь легкое поскрипывание вечернего света. В руках я держала тот самый лист бумаги с записями о рабочих моментах, который когда-то приносил мне спокойствие. Теперь он выглядел как нечто совершенно чуждое – не способ справляться с грузом забот о маме, а лишь напоминание о беспомощности. Мое сердце сжималось от мысли, что каждый день она становится все более далекой, теряя имена близких и привычные действия. Я знала, что это деменция забирает её, но не могла найти слов, чтобы объяснить это кому-либо.
Внутри меня бушевало противоречие – между желанием помочь и ощущением полной безысходности. Каждый раз, когда я пыталась поговорить с ней, объяснить что-то простое: «Мама, вот твоя чашка», – в ответ слышала лишь недоумение и растерянность в её глазах. Это было тяжелее любой смены в косметологии; там я могла хоть немного отвлечься на заботу о других людях, но дома меня охватывала тьма. Я вспомнила о том, как она раньше с улыбкой показывала мне старые фотографии – все эти моменты теперь казались такими далекими.
Внезапно раздался звонок телефона. Я вздрогнула и посмотрела на экран – Алексей. Внутри меня возникло желание не отвечать. Зачем? Чтобы снова услышать его попытки поддержать, которые выглядели слишком нелепыми? Но я понимала: он искренен в своем желании помочь мне справиться с этой ситуацией. Сжав зубы, я провела пальцем по экрану и ответила.
– Привет, Наташа! Как дела? – его голос был теплым и дружелюбным.
– Привет… Все как всегда, – ответила я с натянутой улыбкой.
– Ты не хочешь встретиться? Может, прогуляемся? Тебе нужно немного отвлечься.
Я задумалась. Идея прогулки показалась мне абсурдной; как будто можно забыть о том ужасе, который творится у меня на душе. Но при этом в глубине души я знала: если не выходить из своего кокона отчаяния, то рано или поздно просто сломаюсь под его тяжестью.
– Не знаю… У меня много дел дома. Мама…
– Я понимаю, но ты не можешь только заботиться о ней! Ты тоже человек! – его настойчивость слегка задела меня.
– Да-да… Я просто хочу быть рядом с ней…