Леся развернулась и отправилась снова в кабинет директора. Там ей велели сесть на стул. Она удобно устроилась, сложила руки на коленях и преданно уставила голубые глаза на начальницу. Часто люди становились менее агрессивными, когда она так себя вела.
Поначалу всё шло хорошо. Елена Александровна думала, что Леся просто неправильно поняла задание и объясняла ей заново. Но, когда выяснилось, что всё написано намеренно и обдуманно, на голову девушки полетели громы и молнии.
«Елена Александровна, – думала Леся, наблюдая за яростью директора, – вы такой ребенок по сравнению с Эмилией. Кто выжил с ней, тому уже ничего не страшно».
– Ты напишешь то, что я сказала! – рявкнула женщина напоследок. – Или с завтрашнего дня ты здесь не работаешь!
– Заявление по собственному сейчас писать? – кротко поинтересовалась Леся.
– Пиши! – бросили ей с ненавистью.
И девушка вышла из кабинета. Увольнения она не боялась. Но ведь Ярослава всё равно упекут в спецшколу. Напишут то, что нужно, подпишет новый психолог или подделают ее подпись…
Надо что-то придумать. В кабинете она постояла немного у окна, бездумно глядя в школьный двор. Затем решительно села на старенький диванчик и уставилась в потолок. Глаза ее медленно наливались синевой.
Поздно вечером Леся стояла на школьном стадионе и смотрела в небо. Невесомо, словно легкий пух плавно кружась в воздухе, на город опускался снег.
Она, укутанная в шерстяной платок, в черной искусственной шубе и в валенках, походила на сгусток тьмы, но сейчас ее мало это волновало.
Происходило что-то невероятное: она точно знала, что уже поздно, что родители ждут дома и мама будет ругать. Но не могла пошевелиться, потому что небо от падающего снега приобрело какой-то светло-сумеречный оттенок, как будто приглушенное сияние. И от этого никак нельзя было поверить, что уже десять вечера. Не могло этого быть.
Никто уже не гуляет. На улице пусто. Кажется, Леся одна в целом свете, но от этого захватывает дух, словно она взлетает на качелях.
Девочка подходит к единственному фонарю, освещающему стадион, становится под ним и вытягивает серую варежку. Снежинки опускаются на ладонь, и она подносит их к глазам.
Это магия! Волшебство. У каждой из них шесть лучей и тонкий сияющий узор. Каждая неповторима. Леся старается не дышать, чтобы не повредить ни одну снежинку.
Но вдруг ее уединение нарушается. В снежных сумерках она видит темные фигуры: двое детей и их папа. Один побольше, а другой совсем кроха, похожий на колобочка. Они бегают друг за другом, кидают снежки, а потом втроем присаживаются на корточки, как заговорщики, и что-то делают со снегом.
Леся уходит из-под фонаря, забыв про снежинки. Она останавливается шагах в десяти от этих замечательно счастливых людей и смотрит, с жадностью впитывая их движения, слова.
Они. Строят. Снеговика!
Теперь уже не восторг наполняет ее, а тоска. Она еще слишком маленькая и не может сформулировать, чего именно жаждет, но не получает, отчего эта тоска. Но ей так хочется быть с ними!
Мальчик – кажется, он такой же, как она, – дергает папу за рукав и что-то шепчет на ухо. Мужчина переводит взгляд на Лесю и спрашивает:
– Ты почему одна так поздно? Тебя не будут искать?
– Нет, – качает головой Леся, думая про себя, что пусть и отругают, это совсем неважно сейчас.
– Ну тогда иди строить с нами, – предлагает мужчина.
Она бежит с радостью. И даже не спотыкается ни разу, не поскальзывается. У нее как будто крылья выросли.
– Давай вместе голову лепить? – предлагает ей мальчишка.
– Давай, – радостно соглашается она.
В темноте она не различает его черты, только блестящие черные глаза-бусины. Но сейчас у всех глаза черные.
Пыхтя и стараясь, они катят ком, который становится всё больше.
– Меня зовут Даниэль, – прерывает счастливое молчание новый знакомый. – А тебя как?
– Леся, – сообщает она деловым тоном.