– Ходил в магазин? – остановил его майор.
– Да, – парень попытался проскользнуть дальше, но Марк снова спросил.
– Ким, я надеюсь, ты меня понял? Я не могу поступить иначе.
Тот бросил взгляд на Левицкого, посмотрел на потолок. Кивнул.
– Понял, – потом в упор глянул на майора. – А ты можешь понять, каково это, когда нет надежды? Когда ничего не можешь сделать? Пытаешься – и всюду бетонная стена…
Марк не нашел четкий и правильный ответ быстро, и Адольфссон, отвернувшись, пошел дальше.
– Ким… – позвал Левицкий.
– Только не надо говорить, что ты меня предупреждал, – махнул тот, не глядя, и скрылся за поворотом.
Майор постоял на лестнице, потом поднялся к себе. Сталкивался ли он с тем, что переживает сейчас Ким? И да, и нет…
Он почувствовал неладное, как только свернул в центральное крыло, где находилась их квартира. Обычно по утрам здесь стояла мертвая тишина: взрослые уходили на работу, дети отправлялись в школу или детский сад. Марк помчался вдоль бетонных стен, мимо ряда белых дверей. Лиза сегодня оставалась дома с сыном. Левицкий хотел позвонить, но дверь оказалась открыта. Он шагнул внутрь и чуть не споткнулся о полицейского с перерезанным горлом. Кровь натекла лужицей на пол. Переступил через него, прошел дальше. Взгляд невольно направился на детскую. На ее пороге лежал еще один полицейский с неестественно вывернутой шеей. В маленьком коридоре были разбросаны вещи: детали наладонника, пластиковые куски от тумбочек и стульев. Рванулся в детскую – пусто. Вздохнул свободнее: боялся найти труп сына. Тут же толкнул дверь спальни. Она не поддалась. Он нажал сильнее, просунул руку в приоткрывшуюся щель, потом заглянул внутрь. Дверь прижимал еще один труп. У полицейского в руке оружие, похожее на пистолет – такие показывали в кино. Впервые Марк подумал, что это вовсе не полицейские, иначе бы они носили парализаторы. Наконец он смог отодвинуть мертвого и протиснуться внутрь, мельком взглянул на нож в области сердца.
Лиза лежала на полу рядом с двуспальной кроватью. Темные волосы разметались по полу, смешались с кровью. Лицо порезано в нескольких местах, на белой блузке четыре багровых вмятины, будто кто-то проткнул ее толстым прутом. Блузка порвана, в разрез виден белый ажурный лифчик с кровавыми разводами. Брюки на узких бедрах тоже порезаны в нескольких местах.
Мужчина склонился над ней, позвал:
– Лиза!
Она открыла глаза, шевельнула губами. Он так и не понял, что она хотела сказать: то ли «прости», то ли «посмотри».
– Молчи, я сейчас, – стал расстегивать ей блузку.
Она снова попыталась заговорить, но он ничего не понимал, только приговаривал:
– Молчи, сейчас перевяжу тебя.
Тогда она прошептала с хрипом:
– Сзади! – на губах пузырилась кровь.
Марк обернулся, и взгляд уперся в черное отверстие, потом раздался сухой щелчок. Грудь обожгло огнем, он задохнулся, беззвучно повалился на пол. Сознание померкло.
Но откуда-то издалека, будто во сне, он всё еще слышал голос. Ублюдок говорил по рации:
– Она убила троих! Муж ее вернулся со смены, его тоже пришлось убить. Ничего не нашли. Кто? Сейчас поищу… Как его зовут? – слышались удаляющиеся шаги, хруст сминаемого ногой пластика. – Саша! Ты где, малыш? Всё уже прошло, выходи! Саша! Ах, вот ты где прячешься?
Детский плач, звук выстрелов, надрывный крик. Чей-то громкий приказ:
– Добивай и уходим. Полиция уже на подходе.
Потом он потерял сознание.
Майор закрыл лицо руками и постоял так немного у окна. Эти воспоминания приходили к нему иногда утром, иногда днем, иногда в ночных кошмарах. После этого ужасно хотелось напиться, поэтому Марк никогда не хранил в комнате спирт. Так недолго и в алкоголика превратиться, сталкивался он с таким. Опустился в кресло перед телевизором. Понимал ли он, что чувствует Ким?
Он тогда тоже лежал совершенно беспомощный, даже пальцы на руках не шевелились. Слушал, как расстреливают его сына, и ничем не мог ему помочь. Но только это длилось несколько минут, а Ким уже год наблюдал, как угасала его жена. И всё же Адольфссон знал, что так будет, когда выбрал ее. Левицкий ему объяснил. Раз знал, должен был приготовиться к этому. Смириться. Лейлани ничем не поможешь…