Это началось очень давно. Поначалу она думала, что так все и должно быть. Но потом поняла. Нет, не должно было быть. Она считала вещи, происходившие с ней, нормальными. Думала, что она такая же, как и все дети вокруг. Но нет. Постепенно, с возрастом, узнавая жизнь и окружающий ее мир – она поняла. Кошмары преследовали только ее наяву и не отпускали, не давая ни минуты покоя и тишины. Вонзившиеся в ее хрупкое тело длинными когтями они не отпускали ее и шли за ней по пятам. Она плакала и просила, чтобы все это прекратилось, чтобы они, наконец, исчезли, словно их и не было никогда. Что за абсурд? Разве чудовища есть на земле? Элис не знала ответа на этот вопрос, весь гнет общества вокруг нее – друзей, родителей, врачей – постепенно склонил ее к единственной, казалось бы, верной мысли о подтвержденном диагнозе.
И… лучше бы тогда это оказалось страшным сном. Очень страшным.
Элис с раннего детства видела чудовищ. В совсем юном возрасте она считала, что ей снятся реалистичные сны, но позже поняла. Нет, не снились. Из отражений зеркальных поверхностей за ней наблюдали безглазые бледные существа с тонкими длинными пальцами, которыми беззвучно царапали зеркала с той стороны. Это было… жутко. Ведь кроме нее никто их не видел. Ей хотелось кричать, но разве в этом был бы смысл, если бы ее все равно никто не услышал?
А жаль.
С течением времени Элис смирилась со своими видениями и позже вовсе перестала замечать их. Они словно стали неотъемлемой частью ее жизни. Она больше не видела смысла надрывать голос, доказывая кому-то свою правоту, если все равно никто вокруг не верил ей. Ну, или почти никто. Людям тяжело объяснить существование того, чего они никогда не видели собственными глазами, и в этом отчасти заключается суть человеческой природы: если не видно – значит, этого нет. Но Элис убеждена была в обратном. Когда она была малышкой, взрослые считали ее страхи надуманными на фоне разыгравшейся фантазии и богатого детского воображения, но, когда дело дошло до непрекращающихся истерик и паник – стало уже не до умиления наивности ребенка. Однако сейчас это уже не имело смысла в полноте. Кошмарные дни ее детства, когда она в одиночестве билась в истерике, не способная отвести взгляда от зеркал, давно прошли, и с возрастом она научилась молча мириться со своими страхами. Чудовища остались с ней, только больше не пугали так сильно. С одной стороны, эти жуткие отражения были куда более безобидны с Элис, нежели люди, окружавшие ее. Здесь можно поспорить, кто же тогда на самом деле чудовища? Эти пустые глазницы и отвратительная сухая бледная кожа с продольными трещинами не производили на девушку никакого впечатления, да, они страшны, и на этом все. Но, порой, даже сейчас, она все же засматривалась на них, ровно, как в детстве, не способная отвести взгляд, будто эти существа приковывали ее внимание к себе и парализовали, опутывая липким страхом, медленно, точно жидкость, наполняющим сердце…
– Элис ?
Девушка вздрогнула от неожиданности. Пелена тревоги, липкая, как мед, окутавшая ее, резко спала, вернув ее к реальной жизни. Она обнаружила себя стоящей возле раковины с блестящим чайником в левой руке и намыленной губкой в другой. Из крана с вертушками-цветочками текла вода. Она с тихим вздохом на грани облегчения обернулась, увидев перед собой обеспокоенного юношу. Ливиан. В раннем детстве они с Элис познакомились на берегу бухты, и с того дня стали практически неразлучны, имея, как оказалось, общие черты: Ливиан так же испытывал проблемы с нахождением друзей.
– Все хорошо? – Он чуть улыбнулся ей, попутно открывая шкафчик, чтобы ловким движением выудить из его недр стеклянную бутылку с водой. Такие застывания, с взглядом в одну точку, случались с ней довольно часто, поэтому ее лучший друг относился к этому как к обыденности.
– Да, вполне. – Элис выключила воду и оперлась руками на раковину, тоже улыбнувшись. Его появление в кухне обрадовало ее и успокоило. А точнее, напомнило, что в этом мире есть кто-то кроме чудовищ.
– Снова эти потусторонние гады тебя достают? – Смеется он.