***
– Отец, папа, надо же, это сколько я не произносил это слово – папа? – бормотал Вячеслав Науменко, механически отмеряя бесконечность дороги. Да почитай, как в Воронеж определили меня в кадетский корпус, так и кончилось детство мое с его нежностями, а соответственно и родители стали отстраненно далеки. Отец… вот и с тобой свиделись. Как же мне тебя не хватало, как я мучился всю жизнь, что не смог вывезти Вас, родных моих, в Европу, не уберег от злой судьбины.
Встреча с отцом ошеломила всегда спокойного полковника Науменко. В его душе смешалась нечаянная радость от встречи с родным человеком, горечь от его потери, случившейся когда-то давно, и с годами притупившейся, и неизбывное чувство сыновней вины, что не сумел предотвратить неизбежное.
– Рассказывали мне казаки, земляки наши петровские, кто сумел бежать от советов в двадцатые годы, о притеснениях Ваших. О том, что не в мочь уже Вам было, батюшка, на белом свете терпеть лихоимство новой власти, и о том, что сгинула матушка в чужом краю, как собака, выгнанная на старости лет. Как Иллиодорку, из ссылки вернувшегося, до греха самоубийства довели, как сестрицы бежали подальше из мест родных, чтоб детей спасти от внимания комиссарского. Всю семью порушили-исковеркали. Как мне жить с этим было? Зубами скрипеть только в бессильной ярости, да счет копить к отродью бесовскому. Только уже тогда понятно было – искать надо союзников. Да такую силу непомерную, которая могла бы переломить хребет большевицкий. А мы со своей идеей Белой уже негожи были на подвиги такие. Разбрелись казачки по Европе, балаганными скачками развлекая хозяев. Не стало в изгнании неудержимых казачьих сотен да полков, когда то силы грозной победоносной. Тоска неизбывная осталась в душах казачьих по околицам станичным, страх за родные души оставленные, да злость черная разъедающая. А силы и мощи казачьей не было уже…
– Вы вот, батюшка, войсковой старшина казачий, басурман бивший не единожды, не спросили меня о главном. Только глаза Ваши мудрые, все ответа искали, в душу заглядывая. А ведь знали Вы, отец, да понять не могли, как же мы могли с немцами сговориться, да под знамя их стать. Как могли казаки, защитники земли русской, уподобиться князю Олегу летописному? Как могли казаки, еще вчера добывая славу и кресты георгиевские в схватках с наследниками тевтонскими, позабыв об этом в ряды их встать? Не спросили, батюшка, хоть вопрос этот в глазах Ваших читался…
– Да и что тут скажешь… Оправдания-причины они завсегда найдутся. Только истины в них все одно не будет. Нет истины там, где грех! А по-другому и быть не может. Согрешили мы… и я, Войсковой атаман войска нашего Кубанского, и Андрюшка Шкуро, и другие братья-казаки, для кого обида да ненависть лютая превыше всех добродетелей стали… Как нельзя женщину любимую обманом вернуть, так и Родину не вернуть назад штыком вражеским. Эх, только поздно мы прозрели, ой как поздно.
Так, не замечая трудностей ложащейся под ноги дороги, Вячеслав Григорьевич Науменко беседовал с отцом, как если бы он незримо шагал вместе с ним. Только с отцом ли вел диалог казачий атаман или сам с собой?
***
А между тем дорога всё так же вилась легким изгибом, уходя вдаль. Сделав очередной плавный поворот, она открыла взору удивительную, и даже в какой-то степени сюрреалистическую картину. Придорожные кустарники и невысокие деревья, слегка отступив, образовывали уютную лужайку, поросшую невысокой густой травой с вкраплениями неброских цветов удивительным образом напоминая живой ковер. На лужайке стояли исполненные в стиле ротангового плетения столик и два стула, один из которых занимал задумавшийся мужчина. Был он крепкого сложения в темном, хорошего качества сукна костюме. Взгляд его хоть и выражал глубокую погруженность в работу мысли, но был уверен и спокоен. На столе лежали книги с закладками, а одну из них он держал раскрытой, отвлекшись на размышления.
(Иллюстрация 03_Щербина)
Увидев эту картину, полковник Науменко остановился на несколько мгновений, пытаясь соотнести сюррелистичность представшего его взору с реальностью, которую он знал и помнил. А затем решительным шагом направился к мужчине, очевидно ожидавшего именно его.