Мимо проезжали машины. Некоторые сигналили – на мосту нельзя останавливаться, дура, езжай дальше. Она не оборачивалась. Смотрела вниз, на серую воду, и ждала, когда решится.
Она не знала, чего именно ждала. Может быть, толчка. Может быть, знака. Может быть, просто хотела, чтобы кто-нибудь подошёл и сказал: не надо.
Но никто не подходил.
Машины проезжали, обдавая её брызгами из луж. Кто-то крикнул из окна: «Куда встала, коза!» Кто-то просто промчался мимо, даже не взглянув.
Она думала о том, что за сорок семь минут через этот мост проехало, наверное, тысяча машин. В каждой – человек. У каждого – свои дела, свои проблемы, свои причины жить дальше. И никому нет дела до женщины в белом пальто, которая смотрит в воду.
Это тоже утешало. Или добивало – она не могла понять.
На сорок восьмой минуте рядом притормозила серая машина.
Женщина за рулём посмотрела на неё. Не с осуждением, не с любопытством – а так, будто узнала. Будто встретила старую знакомую в очереди в супермаркете и пытается вспомнить, откуда.
Она хотела остановиться, это было видно по лицу. Но сзади уже сигналили, и машина поехала дальше.
И в ту секунду, когда серая машина скрылась за поворотом, она вдруг подумала: а вдруг это была та самая женщина, которую она искала всю жизнь? Та, которая могла бы всё изменить? А она даже лица не запомнила.
Глупость, конечно.
Но она отошла от перил. Сделала шаг назад. Потом ещё один. Телефон завибрировал – ещё один звонок от мамы. Она сбросила. Спрятала в карман. Пошла к выходу с моста.
Она проснулась оттого, что затекла спина.
Это было первое, что она почувствовала: ноющая боль в пояснице, привычная, старая, с которой она уже лет двадцать просыпалась каждое утро. Потом – свет. За окном было серо, пасмурно, октябрь за стеклом. Потом – запах. Больница. Или пансионат. Или просто комната, которая пахнет лекарствами и одиночеством.
Она открыла глаза.
Потолок был белый, с трещиной в углу. Она знала эту трещину. Она смотрела на неё каждое утро уже… сколько? Пять лет? Семь? Она сбилась со счёта.
Она повернула голову. Тумбочка. На тумбочке – стакан воды, таблетки, очки. И кукла.
Одна. Не тридцать. Одна-единственная кукла сидела у стакана, прислонённая к пачке с лекарствами. Старая, потрёпанная, с оторванной рукой.
Лида протянула руку, чтобы взять её. Рука была чужая – в пигментных пятнах, с вздувшимися венами, с больными суставами. Она взяла куклу. Поднесла к глазам.
– Ты всё ещё здесь, – сказала она тихо. Голос был скрипучий, чужой.
Кукла молчала. У неё не закрывались глаза.
За дверью послышались шаги. Сестра идёт, подумала Лида. Сейчас будет завтрак, потом укол, потом телевизор, потом обед, потом снова телевизор, потом ужин, потом сон. И так каждый день. Каждый день уже который год.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить тот сон. Тот, где она была маленькой. Где у неё было тридцать кукол. Где мама уезжала на работу в серой машине. Где женщина в белом пальто стояла на мосту, а потом сидела на скамейке под фонарём. Где мужчина с оторванной рукой… нет, с рукой, которая вдруг появилась…
Сон таял. Уже почти ничего не осталось.
Лида открыла глаза. Посмотрела на куклу с оторванной рукой.
– Ну ничего, – сказала она. – Завтра опять приснится. Завтра обязательно.
Она не знала, сколько этих «завтра» у неё осталось. Но кукла знала. Куклы всё знают. Просто не говорят.
Между небом
Легче всего заблудиться там, где уже был.