В моем научно-фанастическом романе «Аватар» есть литературно-философская сюжетная завязка, с которого всё и началось: не только более глубокое осмысление смерти, но и узнавание его вблизи. На Конгрессе нейробиологов профессор Каракулов (мой литературно-философский прототип) выступил с докладом о границах сознания, но по возвращению в отель у него случился инфаркт миокарда. Всё, что он чувствовал в последние мгновения физической жизни – это не страх, а удивление, как будто тело наконец призналось, что больше не может быть носителем. Однако, согласно сюжета, смерть не стала его концом. Международная научная группа нейрофизиологов выполнил оригинальный нейрохирургический, нейрофизиологический, нейробиохимический и нейросетевой эксперимент. Мозг целиком изъяли и разместили в контейнере с питательной средой, а также подключили его к нейросети, создав между ними интерфейс. Так профессор стал иным, стал тем, кого потом назовут – Аватар.
Социально Каракулов был мёртв, официально – захоронен, но личность его продолжала мыслить, чувствовать, рефлексировать в новом, несубстанциальном состоянии – не тело, не дух, а нечто между. То есть вне времени, вне организма, вне возраста, вне статуса. Именно тогда я впервые задал себе главный вопрос: если Аватар уже не человек в традиционном понимании, а остаток человека может ли он сохранить свою личность? В моем понимании – это была социальная смерть человека. Надо сказать, что в тот период жизни, когда я после перелома позвоночника находился в полупостельном режиме, я сам осознавал наступление пусть символически, но социальной моей смерти.
Признаться, моя социальная смерть не была ни символической, ни настоящей, ибо, с одной стороны, была обусловлено частичной изоляцией из-за травмы, вынудившего находится в домашней обстановке, а с другой стороны – это было моей добровольной изоляцией в целях обретения внутреннего покоя, чтобы сосредоточиться на своем внутреннем развитии. Так совпало, что я через книгу «Аватар» как бы объявил о наступлении у меня социальной смерти, ибо, такая физическая трансформация была похожа на вспышку сознания – физическое бессилие, обреченность на полужизнь, ощущение потери всего того, что делало меня живым в телесном смысле из-за старческого возраста, а также потребность в глубоком осмыслении своей завершенности и конечности.
Помнится, в те дни я начал прислушиваться к своему внутреннему голосу. Именно этот голос как-то сказал: «Возможно утешением для тебя станет писательство по примеру Н. Островского, который, будучи прикованным к постели из-за болезней и слепоты начал диктовать свою знаменитую повесть «Как закалялась сталь». Я начал вспоминать события своей жизни, хотя они были не столь богатыми и интересными по содержанию, как у героя повести – Павки Корчагина, а потому переключился не на события, а на следы и смыслы своей жизни. Так я уходил вглубь, в обратную сторону, когда был и становился снова, но уже не тем, кто говорит, а тем, кто слышит, не тем, кто действует, а тем, кто различает. Это и было мое возвращение к смыслу, к осознанию многих вещей, включая процесса умирания уже вблизи, находясь в состоянии социальной смерти.
Подоплека моего ухода в социально-психологическую тишину описана мною в философской повести «Замок «Белый аист». Еще в детские и юные годы суета, тревоги, сомнения, застенчивость, неуверенность и малодушие воспринимались мною как невидимые путы, сковывающие мою волю и парализующие мои действие. Психологи сказали бы, что они были скорее следствием отсутствия во мне внутренней опоры, неспособности укорениться в собственной истине. Между тем, мне обязательно хотелось в будущем стать цельным, творческим человеком.
Пожалуй именно в эти годы юношеская мысль о том, что крепость или замок должен был стать и символом, и источником собственного уединения, причем, не как бегства от несправедливого мира, а скорее, как необходимого условия для самопознания и обретения внутренней свободы и стойкости стало моей мечтой. Зачитываясь книгами писателей, философов, мудрецов, я уже тогда понимал, что уединение для творческого человека вовсе не изоляция от познания мира, а, наоборот, его катализатор, подобно отшельничеству, которое для человека-ищущего – есть самое необходимое условие и путь к постижению глубин истины, недоступных в шуме суеты мира. В этом аспекте, образ крепости и сама крепость мысли, по моему разумению, должен был стать метафизической защитой от внешнего негатива, позволяя моему духу оставаться собранным, цельным.