Тяжелое молчание опустилось на комнату, нарушаемое лишь тихим звоном льда в бокале Марка и прерывистым возбужденным дыханием Арта. План, темный и хладнокровный, был полностью изложен. Марк обвел взглядом своих наёмников, его голос стал жестким и окончательным:
– Понятно? Никаких ошибок. Никаких выживших. И самое главное – никаких следов.
Спустя пару часов после известия о гибели матери, Виктор и Эля, опустошённые, но уже не плачущие, сидели в гостиной. Первые, самые острые волны горя схлынули, оставив после себя лишь тупую боль и чувство сюрреалистической нереальности. Они молчали, каждый погружённый в свои мысли, пока вдруг Эля не нарушила затишье.
– Пап… – её голос был хрупким, почти шёпотом. – Тётя Марго как-то говорила… что мама, ну, Регина… работала с тобой в театре?
Виктор вздрогнул, медленно подняв глаза на дочь. Уголки его губ чуть дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Это воспоминание, такое далёкое от нынешней боли, было светлым и тёплым.
– О, да, Элечка, – ответил он, его голос был низким, полным нежности. – Твоя мама была моей музой, моей партнершей на сцене. Мы много лет играли вместе, ещё до твоего рождения.
Эля, чьи глаза до сих пор были красными от слёз, загорелись новым, живым интересом. Эта крупица прошлого, незнакомая ей, вдруг показалась таким контрастом к текущей мрачности.
– А что вы играли? – спросила она, наклоняясь ближе, словно боясь пропустить хоть слово.
Виктор улыбнулся шире, вспоминая детали:
– Мы были дуэтом, Эля. Графиня и Бледный Чёрный Принц. Это была сложная, но невероятно красивая история о запретной любви и трагедии. Я был Принцем, который приходил из теней, а она… она была моей Графиней, светлой, но обречённой. – Его глаза затуманились от нахлынувших воспоминаний. – Погоди-ка… Я, кажется, знаю, что тебе показать.
Он встал и вышел в коридор, вернувшись через минуту с потрепанным, чуть выцветшим фотоальбомом. Листая пожелтевшие страницы, Виктор показывал Эле старые снимки – он и Регина, молодые, полные жизни, запечатлённые на сцене и за кулисами. Эля с почти благоговейным трепетом рассматривала фотографии: они были такими разными от тех, что она видела дома, такими артистичными, наполненными страстью и драматизмом. Её мать предстала перед ней в совершенно новом свете – не просто мама, а актриса, часть волшебного мира, о котором Эля даже не подозревала.
– А какой у тебя был грим? – наконец спросила Эля, вспомнив рассказ отца о Бледном Принце.
Виктор усмехнулся:
– О, это было что-то! Ужасающее, но очень эффектное, – он прикрыл глаза, словно вновь нанося на себя те краски. – Лицо было мертвенно-белым, как маска, без единого румянца. Губы – угольно-чёрные, резко выделяющиеся на фоне бледности. И, конечно, глаза – обведённые густыми чёрными тенями, которые делали взгляд призрачным, глубоким, полным скрытой печали и тайны. Этакий готический облик, который должен был пугать, но при этом притягивать.
Эля заворожённо слушала, представляя этот образ, и в её сознании, среди тёмных мыслей о горе, зажёгся крошечный огонёк – интерес к прошлому, которое, как оказалось, таило в себе столько неизведанного.
– Ты сам его делал? Можешь показать? – стала интересоваться Эля.
Виктор, не ожидавший такого вопроса, чуть растерялся, но тут же кивнул:
– Конечно, могу.
Он аккуратно закрыл альбом и снова вышел в коридор, на этот раз возвращаясь с небольшой, но увесистой бархатной шкатулкой, по виду напоминающей старинный сундучок. От нее исходил легкий, чуть пыльный запах пудры и театральной гримерной.
Эля завороженно смотрела, как Виктор открывает шкатулку. Внутри, на атласной подкладке, лежали аккуратно разложенные баночки с пигментами, тонкие кисти, пуховки, карандаши и маленькое зеркальце. Он извлек оттуда несколько предметов и, устроившись перед Элей, начал.
Сперва он взял чуть влажную, но плотную губку. Из круглой баночки он аккуратно зачерпнул густой, кремовый белый грим. Легкими, похлопывающими движениями он начал наносить его на свое лицо. Грим ложился равномерно, стирая естественный румянец и легкую небритость, превращая кожу в идеально гладкое, матовое полотно. Виктор тщательно проходился по каждому участку – от подбородка до лба, не забывая про уши и шею, чтобы не осталось ни одного участка незагримированной кожи. Лицо медленно теряло привычные черты, становясь похожим на фарфоровую маску, безжизненную, но интригующую. Эля наблюдала, как глаза отца, еще недавно полные печали, теперь казались на фоне этой белизны особенно яркими.