Она села на кровати, прислушиваясь. Звук был чётким, размеренным – будто человек делал это давно, привычно, не торопясь. Анна медленно встала, подошла к окну. Осторожно отодвинула ставню – лишь на ширину ладони – и выглянула наружу. В лунном свете она разглядела фигуру мужчины. Он стоял у поленницы, в руках – топор. Каждое движение было точным, выверенным. Дрова раскалывались с сухим треском, падали на снег. Кто он? Хозяин дома? Или кто‑то ещё?
Она медленно отступила от окна, сердце билось часто, но не от страха – от странного, нарастающего возбуждения. В голове пульсировала одна мысль:
– Он не должен меня найти. Никто не должен.
На столе, рядом с остывающей чашкой чая, лежал большой тесак – массивный, с зазубренным лезвием, явно предназначенный для рубки мяса или дров. Анна взяла его. Металл в ладони ощущался холодным, тяжёлым, правильным. Она двинулась к двери. Каждый шаг был бесшумным – босые ноги, привыкшие к боли, ступали по деревянному полу без единого звука. Ручка повернулась легко, дверь приоткрылась с едва слышным скрипом. Ночной воздух обжёг кожу, но она не обратила внимания. Мужчина стоял в нескольких метрах, спиной к ней. Он только что поднял очередное полено, занёс топор…
Анна рванулась вперёд. Первый удар пришёлся по плечу. Тесак вонзился глубоко, с хрустом рассекая мышцы. Мужчина вскрикнул, попытался развернуться, но второй удар – уже в шею – заставил его захлебнуться криком. Кровь хлынула горячей волной, окропив снег, его тело дёрнулось, но она держала лезвие крепко, продолжая рубить – снова и снова. Она не останавливалась.
Странное, почти нестерпимое наслаждение разливалось по телу – не физическое, а глубинное, первобытное. Каждый удар приносил не просто удовлетворение, а экстаз. Её дыхание участилось, грудь вздымалась, а в животе нарастало странное, почти эротическое напряжение.
Когда мужчина наконец рухнул на снег, она стояла над ним, тяжело дыша. Тесак в её руке дрожал, капли крови стекали по лезвию, падая на белый покров. Она смотрела на свою работу – на искалеченное тело, на алую лужу, растекающуюся вокруг – и чувствовала, как внутри расцветает что‑то тёмное, голодное. Это было прекрасно. Она закрыла глаза, пытаясь осознать, что только что произошло.
– Почему это принесло мне такое удовольствие? Почему я чувствую… оргазм?
Мысли метались, но страх не приходил. Только лёгкое недоумение – мимолётно, как тень. Она не стала придавать этому значения. Не сейчас. Не тогда, когда её тело всё ещё пульсировало от адреналина, когда кровь на руках казалась её кровью – горячей, живой, настоящей. Анна опустила тесак, медленно провела ладонью по лицу, стирая кровавые брызги. Холодный воздух остужал кожу, но внутри неё горел огонь – не тот, что от печи в доме, а другой, дикий, неукротимый.
Анна застыла, всё ещё сжимая в руке окровавленный тесак. Воздух был пропитан металлическим запахом крови, а в ушах отдавался последний хрип мужчины. Но внезапно её внимание привлёк новый звук – мерный, хрустящий шаг по снегу. Она резко развернулась, мышцы напряглись, пальцы крепче сжали рукоять тесака. Из‑за угла небольшой пристройки, почти скрытой в тени деревьев, появилась женщина. Лет тридцати, закутанная в толстое полотенце, ещё одно – намотано вокруг головы, словно тюрбан. Из маленькой избушки за её спиной струился дым – видимо, это была баня, где женщина только что парилась. Их взгляды встретились. На мгновение воцарилась тишина – та самая, что бывает перед бурей. Затем женщина вскрикнула – пронзительно, отчаянно – и рванулась обратно к двери бани.
– Нет! – вырвалось у Анны, и она бросилась следом.
Её босые ноги скользили по обледенелому снегу, но она не замедлялась. Женщина дёргала дверь, пытаясь захлопнуть её за собой, но Анна уже настигла её. Толчок – и женщина отлетела в сторону, полотенце, обмотанное вокруг тела, сорвалось, обнажая бледную кожу. Она осталась совершенно голой, дрожа от холода и ужаса.
– Пожалуйста… – пролепетала она, поднимая руки в жесте мольбы. – Я ничего не видела! Я не скажу!
Анна не ответила. Её губы растянулись в широкой, почти блаженной улыбке. Глаза горели неистовым огнём – не гневом, не жаждой мести, а чем‑то более глубоким, более животным.