Третье – контаминация референсными последовательностями. Если где-то в пайплайне произошла контаминация, чужая ДНК могла накладываться на сигнал и создавать структуру. Она просмотрела логи библиотечной подготовки. Все образцы готовились в разные дни, разными операторами, из разных хранилищ. Контаминация единственным источником – исключена статистически.
Она закрыла все логи. Открыла визуализацию снова.
Решётка смотрела на неё с экрана.
Контрольный прогон вручную означал следующее: взять четыре вида – по одному из каждой основной эволюционной ветви в её наборе – и выровнять их теломерные последовательности стандартными инструментами. Не алгоритмом Ннамди. MUSCLE, старым добрым, проверенным на тысячах работ. И посмотреть.
Она выбрала
MUSCLE работал двадцать две минуты. Рейчел смотрела на индикатор прогресса и пила кофе, который уже остыл. Думала о том, что сегодня нужно ответить Волкову – он просил выслать черновик раздела о методологии для совместной публикации, которую они не заканчивали уже год. Думала о том, что Сяо не звонила три недели и что это либо нормально, либо не нормально, она никогда не понимала, как считать. Думала о том, что нужно заказать реагенты до конца недели, иначе следующий прогон встанет.
Индикатор достиг ста процентов. Рейчел поставила чашку.
Открыла результат.
Она смотрела на экран долго. Не так, как смотрят учёные на данные – с карандашом, с внутренним голосом, перечисляющим гипотезы и исключения. Просто смотрела. Секунд двадцать, может, тридцать. Это был неприлично долгий срок для того, чтобы ничего не делать в рабочее время.
Паттерн был там. Другой алгоритм. Другое подмножество видов. Та же решётка.
Не идентичная – MUSCLE строит выравнивание иначе, приоритеты у него другие, и гэпы он расставляет в других позициях. Но модифицированные нуклеотиды в фиксированных позициях – они были. В тех же относительных координатах. Со статистикой, которую она не считала, потому что считать пока было нечего. Но смотреть на этот паттерн и говорить «случайность» – это было бы ложью, которую она не умела говорить себе.
Она не подумала:
Рейчел закрыла ноутбук.
Она не помнила, как надела куртку. Она обнаружила себя уже у реки – у перил набережной, в нескольких метрах от ступеней, ведущих к воде. Январский воздух был острым и влажным, из тех, что Базель даёт в промежутке между снегом и дождём, когда не то и не другое, а только холод без формы. Рейн катил свою серую воду под мостом – медленно, неостановимо, совершенно равнодушно к тому, что происходило в лаборатории на втором этаже над ним.
Она стояла у перил и смотрела на воду.
Она была учёным. Двадцать три года как учёный, если считать с аспирантуры. Всё это время она знала одно правило, которое не обсуждается и не пересматривается: данные говорят то, что говорят. Не то, что ты хочешь услышать. Не то, что вписывается в существующую теорию. Не то, что удобно. Данные – это единственная честная вещь в мире, потому что молекулы не знают, что значит солгать.
Эта мысль, которая восемнадцать лет была источником покоя, сейчас ощущалась иначе.
Четыре вида. Разошедшиеся сотни миллионов лет назад. Модифицированные нуклеотиды в одних и тех же относительных позициях теломерных повторов. Паттерн, который невозможно объяснить ни артефактом, ни случайностью, ни известным эволюционным давлением – потому что известное эволюционное давление на теломерные повторы не создаёт регулярных структур. Оно создаёт консерватизм функциональных сайтов и дрейф во всём остальном. Это – не консерватизм функциональных сайтов.