Второй контрольный набор они собирали дольше. Рейчел договорилась с коллегой из Цюрихского ETH – Маркусом Фальком, специалистом по геномике беспозвоночных, – что он прогонит её запрос на своих данных по морским ежам. Морские ежи были принципиальны: они относились к другому надцарству, чем все предыдущие виды в её наборе, и их теломерная биохимия имела несколько специфических особенностей, которые теоретически могли повлиять на паттерн. Если решётка сохранится там – это уже нельзя будет объяснить ни одним из известных Рейчел механизмов эволюционного консерватизма.
Фальк согласился, но предупредил: данные будут готовы не раньше чем через три недели. Три недели – это три недели.
Рейчел работала в обычном режиме. Читала лекции. Рецензировала препринты. Вела переписку о методологии следующего гранта. Разговаривала с аспирантами о результатах, которые ни разу не были такими простыми, как казались поначалу. Ела. Спала. Иногда – достаточно хорошо.
По вечерам она перечитывала свои данные. Не в поисках ошибки – ошибок она больше не искала. Просто смотрела на паттерн, как смотрят на что-то, к чему нужно привыкнуть, зная, что привыкнуть не получится.
Ннамди писал раз в два-три дня. Обычно – по делу: какую метрику он добавил к анализу, какой параметр проверил, что получил. Иногда – нет. Однажды прислал сообщение в 2:17 ночи по лагосскому времени:
Она понимала, что это разговор двух людей, которые нашли что-то, о чём не должны говорить, и поэтому говорят о всём вокруг, кроме этого. Это было странно и в то же время понятно – так понятно, что она не стала думать об этом дольше необходимого.
В Лагосе шёл дождь три дня подряд – не тропический ливень, а что-то более похожее на то, что Ннамди в детстве называл «унылым европейским дождём», пока не съездил в Европу и не понял, что европейские дожди на самом деле куда унылее. Январь в Лагосе должен быть сухим и жарким, но климат перестал быть надёжным ещё лет пятнадцать назад, и теперь дождь мог прийти когда угодно, не спрашивая разрешения.
Ннамди сидел в лаборатории и смотрел на свои данные так долго, что у него начало рябить в глазах. Он встал. Дошёл до кофемашины. Налил себе, сел обратно.
Дело было не в паттерне – паттерн он принял довольно быстро, быстрее, чем ожидал от себя. Дело было в том, что паттерн не давал покоя его математическому чутью. Биоинформатик устроен иначе, чем молекулярный биолог: молекулярный биолог видит структуру и спрашивает
Ннамди смотрел на распределение модифицированных нуклеотидов в фиксированных позициях и думал о том, что у этого распределения есть свойства, которые не обсуждались в их переписке с Рейчел. Он не поднимал эту тему не потому что не замечал – а потому что замечал слишком ясно и ещё не был готов произнести это вслух.
Интервалы между позициями были не случайными. Они не были и арифметической прогрессией – не такой очевидной закономерностью, которую легко обнаружить и легко отвергнуть. Это было что-то промежуточное. Что-то, требующее более длинного набора данных и более тщательного анализа, прежде чем он позволит себе говорить об этом даже с Рейчел.
Пока – верификация. Сначала нужно убедиться, что само явление реально, а потом разбираться с тем, чем оно является.
Но математическое чутьё продолжало говорить. Молча, настойчиво, так, как говорит только то, что ты уже знаешь, но ещё не готов принять.
Он закрыл ноутбук. Позвонил жене – она была у матери с детьми, уехала на три дня. Трубку взял старший сын, Чукву, восемь лет: «Папа, а ты придёшь завтра?» – «Нет, завтра мама». – «А послезавтра?» – «Послезавтра – да». – «Хорошо. Пока, папа». Связь прервалась.
Ннамди посмотрел на отключившийся экран телефона. Потом открыл ноутбук снова. Вернулся к данным.