Она закрыла профиль Лю Вэя, открыла его препринт снова и начала делать пометки – не в тексте, в отдельном файле. Где его методология сильнее её. Где слабее. Где они смотрели на одно и то же с разных углов и получили не противоречие, а дополнение. Это было полезно независимо от того, что произойдёт дальше.
Чашка с холодным кофе стояла на столе и никуда не девалась.
Сегодня пришёл официальный отказ по заявке в Norges forskningsråd. Четыре страницы. Первые три – стандартный бланк с галочками в нужных клетках. Четвёртая – рецензия. Я прочитал её дважды, потому что с первого раза не понял, что именно в ней написано.
Написано вот что: «Предложенное исследование методологически некорректно, поскольку ставит перед собой задачу подтвердить заранее сформулированный вывод, а не проверить гипотезу. Выбор методов анализа демонстрирует систематическое предпочтение интерпретациям, поддерживающим исходную позицию автора. Результаты предыдущих публикаций автора на смежную тему не были воспроизведены независимыми группами».
Это была ложь. Не вся – последняя часть была правдой, независимого воспроизведения не было. Первые две части были ложью. Я не ставил перед собой задачу подтвердить вывод – я ставил задачу проверить гипотезу при помощи лучших данных, чем имел прежде. Разница существенная. Я понимал разницу. Рецензент, возможно, тоже понимал, и написал именно так, потому что «методологически некорректно» звучит как техническое заключение, а не как мнение.
Я написал ответ. Три страницы. Объяснил, в чём состоит разница между «подтверждением вывода» и «проверкой гипотезы». Привёл конкретные места в заявке, где гипотеза формулируется операционально и поддаётся фальсификации. Описал, каким образом был бы устроен отрицательный результат и что он означал бы для теоретической модели.
Ответ я не отправил. Отправлять рецензенту возражения – не предусмотрено процедурой. Процедура предусматривает повторную подачу заявки в следующем цикле – через год.
Через год я подам снова. Данных к тому времени будет немного больше. Значимость, вероятно, вырастет. Я напишу заявку без слова «структура» в заголовке и посмотрю, изменит ли это что-нибудь.
Мне пятьдесят три года. У меня есть ещё несколько циклов подачи заявок, если всё пойдёт нормально. Это достаточно, если не тратить время на то, что я с этим не могу сделать ничего прямо сейчас.
Я закрою этот дневник и пойду готовить ужин.
Прия Натараджан вышла на связь ровно в десять – минута в минуту, что Амели отметила автоматически, потому что точность в таких вещах говорит кое-что о человеке. На экране появилось лицо женщины пятидесяти одного года, которая выглядела как человек, привыкший разговаривать с экраном: чуть дальше от камеры, чем нужно для приятной беседы, – рабочее расстояние, не светское. За ней был виден угол кабинета: книжные полки, плотно заставленные, и одно окно с видом на что-то серое – Женева в апреле тоже не блистала.
– Амели, – сказала она. – Я прочитала то, что ты прислала. Всё.
– Я знаю, что это много.
– Это нормальный объём для нормальной верификационной документации. – Она говорила по-английски – они всегда говорили по-английски, хотя обе знали французский, просто профессиональный язык был один. – Начни с методологии, а не с выводом. Я хочу пройти это в твоей последовательности.
Амели провела её через все пять методов – не торопясь, не сокращая. Натараджан слушала, иногда просила остановиться и повторить конкретную цифру или формулировку, один раз попросила скинуть в чат прямую ссылку на таблицу из байесовского анализа. Она не задавала вопросов в стиле «а ты уверена?» или «а не может ли это быть…» – она задавала операциональные вопросы: «какова была длина выборки на этом шаге», «как именно ты применяла маску Галактики», «это значение до или после коррекции на конечный объём». Вопросы человека, который проверяет, а не сомневается – разница, которую Амели умела различать.
Сорок минут они шли через методологию.