Натараджан ждала.
– Можешь объяснить, – сказала Амели, – почему?
– Потому что у тебя пять независимых методов, три независимых датасета, и байесовский фактор, который я не могу разумно приписать систематике. Потому что препринт Лю Вэя, который я тоже читала, – независимое подтверждение, пусть с меньшей глубиной анализа. Потому что этот паттерн – если он реален – не является неожиданным с точки зрения некоторых теоретических рамок, которые существуют на периферии основной космологии и которые большинство предпочитает не обсуждать публично.
– Каких именно рамок?
– Симуляционные аргументы. Антропные принципы в сильной форме. Гипотезы о тонкой настройке как об инженерном решении, а не о случайности выживания. – Она произнесла это ровно, как перечисляют координаты, а не как признаются в чём-то неловком. – Я не говорю, что эти рамки правильны. Я говорю, что в их рамках результат, подобный твоему, предсказуем. Что само по себе должно тебя кое-что заставить думать.
– О чём именно?
– О том, что возможность была в теоретическом пространстве давно. Просто у нас не было инструмента, чтобы её увидеть.
Амели обдумывала это несколько секунд. Потом спросила:
– Как ты думаешь, какая из трёх гипотез наиболее вероятна?
Натараджан качнула головой – не отказываясь отвечать, а именно как «нет, не так».
– Это неправильный вопрос пока. Правильный вопрос: что нарастание говорит нам о временно́й структуре. Если амплитуда увеличивается по степенному закону – это один класс процессов. Если экспоненциально – другой. Если нарастание коррелирует с какой-либо космологической переменной, а не просто со временем – это третий. Ты это проверяла?
– Нарастание степенное, показатель ~0,34. Корреляция с масштабным фактором лучше, чем с космическим временем, но разница небольшая.
– Тогда резонанс – реальная физическая особенность, а не артефакт экстраполяции. – Натараджан посмотрела куда-то вниз – вероятно, в свои записи. – 2054, ты сказала?
– Плюс-минус несколько лет. Зависит от того, продолжается ли нарастание с постоянным показателем или ускоряется.
– Двадцать три года.
– Да.
– Достаточно, чтобы подготовиться, – сказала Натараджан, и Амели не была уверена, что именно она имела в виду под «подготовиться» – и по лицу понять было нельзя.
Они говорили ещё минут двадцать – о верификации, о том, каким должен быть следующий шаг с точки зрения стандартного научного процесса, о том, готова ли Натараджан написать независимую теоретическую оценку трёх гипотез. Она была готова – с условием, что не будет ограничена в формулировках. Амели сказала, что никаких ограничений нет. Натараджан кивнула и сказала: «Тогда я пришлю тебе черновик через две недели». Потом добавила – уже совсем другим тоном, самым обычным: – «Как ты?»
Вопрос застал Амели врасплох. Не потому что был неожиданным – она знала Натараджан достаточно давно, чтобы ждать от неё этого вопроса в конце разговора. Просто она не знала ответа. Она знала, как ответить правильно: «нормально», «работаю», «справляюсь». Но Натараджан спрашивала не это.
– Не уверена, – сказала она.
Натараджан кивнула, как будто это был вполне приемлемый ответ.
– Найди кого-нибудь, с кем можно поговорить не об этом, – сказала она. – Не про данные. Про что-нибудь другое. Это важнее, чем кажется сейчас.
Амели сказала «да», попрощалась и закрыла соединение.
Она сидела перед тёмным экраном три минуты – засекла по часам, не специально, просто потом посмотрела. Три минуты – это не долго, но это и не просто пауза между задачами. Это было время, которое потребовалось, чтобы осознать, что страх изменил качество. Не стал больше или меньше – стал другим. До разговора с Натараджан страх был про возможность ошибки: а вдруг методология не выдержит, а вдруг кто-то найдёт систематику, которую она пропустила, а вдруг 7,3σ окажутся артефактом нового инструмента. Это был страх, который она умела обрабатывать: через верификацию, через независимые методы, через дополнительные данные.
Теперь Натараджан сказала «я удивлялась бы, если бы это оказалось ошибкой» – и страх ошибки стал меньше. Стало больше другого.