Амели открыла рабочий журнал и записала основные тезисы разговора – не дословно, а структурно: методология принята, теоретическая рамка запрошена, независимая оценка через две недели. Потом добавила отдельной строкой, без контекста: «Н.: "я удивлялась бы, если бы это оказалось ошибкой"». Закрыла журнал.
За окном был день – настоящий апрельский день, почти без мороси, с каким-то подобием света между облаками. Нордвейк не умел быть красивым в апреле, но иногда умел быть терпимым. Амели вышла на короткую прогулку вокруг корпуса – пять минут, восемь, не считала. Просто чтобы воздух сменился. Трава на газоне у входа была той густой весенней зелёной, которая бывает только в апреле и которая к маю становится обычной.
Она думала о нарастании.
Степенной закон с показателем 0,34. Это означало, что амплитуда паттерна удваивалась каждые примерно сорок лет – если брать грубо, в удобных единицах. Сорок лет назад паттерн был бы виден значительно хуже. Сто лет назад – практически не виден при тех инструментах. Двести лет назад – совсем нет. Зато через двадцать три года – резонанс. Пик, после которого неизвестно что.
«Счётчик» как гипотеза была неудобной именно потому, что была логически последовательной. Если устройство нарастало в корреляции с появлением наблюдателей – то есть с развитием достаточно сложных когнитивных систем, способных не просто существовать, но и замечать структуру, в которой существуют, – тогда момент, когда кто-то из этих наблюдателей впервые увидел паттерн, был не случайным. Он был предусмотрен. Инструмент достаточной чувствительности появился именно тогда, когда паттерн достиг порога видимости. Или паттерн достиг порога видимости именно тогда, когда появился инструмент. Причинно-следственная стрелка в этом предложении зависела от интерпретации.
Амели не любила эту мысль. Она работала с данными двенадцать лет и научилась не влюбляться в красивые интерпретации только потому, что они красивые. Красота объяснения – не аргумент в его пользу. Но «Счётчик» не был красивым – он был неудобным, что совсем другое.
Она вернулась в лабораторию. Сигрид пришла в половине третьего – постучала в дверь кабинета, заглянула:
– Результаты по третьему массиву готовы. Я сложила в общую папку.
– Хорошо. Там что-нибудь неожиданное?
– Нет. Значимость выросла на 0,1.
Амели кивнула. Сигрид помялась в дверях секунду – она всегда помялась, когда хотела что-то спросить, но не была уверена, что время подходящее.
– Что-то ещё?
– Я читала препринт Лю Вэя, – сказала Сигрид.
– И?
– Он нашёл то же самое.
– Он нашёл часть того же самого. Его значимость 4,8σ, у него другая методология и он не дошёл до нарастания.
– Но направление совпадает.
– Да.
Сигрид кивнула медленно – тем особым кивком, который означает «я это знала, но мне нужно было услышать вслух».
– Амели, – сказала она, – вы собираетесь ему написать?
– Пока нет.
– Почему пока нет?
Амели посмотрела на неё – Сигрид смотрела в ответ прямо, без тревоги, просто как человек, которому нужен ответ. Ей было тридцать восемь, она была достаточно опытна, чтобы понимать, что «пока нет» – это позиция, а не откладывание.
– Потому что есть процесс, который сейчас идёт на уровне выше нас, – сказала Амели. – И до того, как я его нарушу прямым контактом с независимым автором, я хочу понять, каковы будут последствия.
– Каков этот процесс?
– Кравченко консультируется с кем-то. Он попросил меня подождать.
– И вы ждёте.
– Я жду, собираю данные и разговариваю с теоретиками. – Она повернулась к монитору – жест, который не был грубостью, просто завершал разговор. – Спасибо за результаты по третьему массиву.
Сигрид ушла, не сказав больше ничего, что тоже было частью её способа существовать рядом с Амели: она умела заканчивать разговор без последнего слова, которое оставалось бы висеть в воздухе.
Звонок пришёл в 22:47.