Эйрин смотрит на неё спокойно.
– За правом быть. Хоть на мгновение. Здесь. Среди тех, кто выжил в родовой игре.
Мэри делает шаг вперёд. Медленно, будто в танце с огнём.
– Почему ты осталась?
– Я не могла уйти. Я – связующее. Не по воле. По силе. Пока вы шли к слиянию, моя часть росла в тени. Я не исчезла. Я… накопилась.
Эллана резко:
– И что теперь? Ты хочешь долю?
Эйрин качает головой.
– Нет. Я хочу… место. В роду. В вас. В этой новой силе.
– И, если мы откажем?
Пауза. А потом Эйрин говорит тихо:
– Тогда я стану той, кого вы боялись. Тенью, которую вы не впустили. Не потому, что я хочу разрушить. А потому что, если меня снова отвергнут – я перестану быть собой.
И в этот миг Мэри чувствует: она говорит правду. Не угрожает. Она на краю. В ней есть всё, что было в них, кроме любви.
И вдруг Мэри говорит:
– Тогда садись с нами у костра.
Эллана встаёт рядом, глаза напряжённые.
– Ты с ума сошла.
– Нет, – шепчет Мэри. – Я просто не хочу больше быть частью отторжения.
Эйрин смотрит на сестер. И садится. Без триумфа. Без злобы. Только… с усталостью.
И костёр трещит, как будто сам не знает, что это начало или конец.
Они сели у огня. Эйрин молчала. Эллана смотрит на пламя, не отпуская напряжение. Мэри следит за жестами сестры, чувствуя: они всё ещё двигаются не в одном ритме.
И вдруг… в воздухе что-то изменилось.
Как будто лес задержал дыхание.
Костёр вздрагивает. Пламя тянется вверх. И в его середине вспышка. Темнее дыма. Тяжелее ветра.
Эллана встаёт первой. Посох, до этого лежавший на земле, подскакивает в её руку сам.
– Что это? – Мэри поднимается, чувствует: в груди дрожит что-то первородное.
– Это… отклик, – шепчет Эйрин. – Род чувствует. Род не спит.
Из темноты выступает фигура.
Высокий. В чёрном. Лицо закрыто капюшоном. Руки за спиной.
Эллана бросает оберег в круг. Защита вспыхивает, но… тут же гаснет.