Разговор с близким начался с простого: «Мне больно».
Он слушал и кивал. Он умел слушать. Он был внимателен, как хирург.
Он аккуратно раскладывал боль на части: причина – следствие, искажённое ожидание – вторичная выгода, детская матрица – взрослый сценарий.
Он говорил правильно. Он был прав.
Она молчала. Её глаза пустели по мере того, как его слова становились точнее.
Она пришла не за разбором, а за водой.
Он принёс схему.
Он закончил фразой, отточенной за годы: «Посмотри на это со стороны».
Она посмотрела – на него – со стороны. И ушла.
Он остался с ясностью.
И с пустотой.
Он был прав.
Она ушла.
Он победил.
Он проиграл.
Он любил споры. Не ради ссоры – ради чистоты.
Когда логика сходилась, он чувствовал странное тепло – не в груди, выше, где-то под кожей лба.
В тот день он «закрыл» тему, которую тянули месяц: аккуратно, почти нежно, без грубости.
Собеседник замолчал. Комната притихла, кто-то хмыкнул: «Ну да, всё по полочкам».
Он кивнул, сел, посмотрел в окно. Ему хотелось крикнуть, но не на кого.
Он убил вопрос.
И потерял ответ.
Тело жило отдельно.
Стул знал его лучше, чем он сам: куда подставить ребро, где держать таз, как прижать лопатки, чтобы не дрожали плечи.
Он просиживал часы, почти не мигая.
Руки печатали, голова думала, рот говорил – тело терпело.
Голод он называл «инерцией до обеда».
Тошноту – «перевозбуждением нервной системы».
Сон – «переключением режима».
Однажды врач, улыбаясь, сказал: «Стресс».