Он улыбнулся в ответ: «Контролирую».
Он жил сверху шеи.
Ниже – склад для переноса головы.
Так он устроил свой личный рай. Рай без земли.
Ни грязи, ни крови. Никаких липких просьб. Никаких «останься».
Только высота, дистанция, чистые линии мысли.
Он называл это зрелостью. Он называл это духовностью. Он называл это видением.
Правда была проще.
Он боялся прикосновения.
Боялся запаха чужой кожи.
Боялся слёз, которые нельзя остановить формулой.
Боялся собственного зверя, который внизу гудел и требовал жить.
И он выбрал небо. Потому что там не надо доверять.
Ни телу. Ни сердцу. Ни земле. Ни людям.
Дух без доверия – сквозняк.
Он продувает, но не греет.
Он видит, но не держит.
Корни этого – не в философии.
Детство пахло супом и усталостью. Голоса говорили громко, но мимо.
Когда ему было страшно, ему объясняли.
Когда ему было одиноко, с ним спорили.
Когда он тянулся к теплой ладони, ему давали понять: «Стань умнее – не будет так больно».
Он стал.
Умнее – значит выше.
Выше – значит дальше от того, что рвёт.
Он дал себе клятву – не словами, кожей: «Я выживу ясностью. Я не попрошу. Я не упаду».
И всякий раз, когда внутри что-то стонало, он поднимался наверх.
Он спасался правотой, как другими – алкоголем.
Его вера была проста: если всё объяснить, боль исчезнет.
Боль не исчезала.