„Я СЫН КИТАЯ, ГОСПОДА!"
С моря дул ветер. Он дул все сильнее, все настойчивее — скоро на город обрушится тайфун. Но пока, ветер приятно освежал воспаленные жарой лица.
Еще недавно прошел ливень, и солнце не успело осушить улицы города. Кое-где вода стояла по щиколотку, и юные кантонки, перепрыгивая через лужи, бросали на молодых людей смущенные, а порой и любопытные взгляды.
Трое закадычных друзей — Сунь Ят-сен, Лу Хао-дун и Чжэн Ши-лян — шагали в порт. Через полчаса местный пароходик увезет Суня в Гонконг[3]. Так он решил. Прощай, Гуанчжоу, город, который подарил ему верных друзей! Прощайте, ночные бдения при огарке свечи, тайные встречи у городской башни, учения по стрельбе, пламенные речи…
В сущности, это были всего лишь детские забавы, но… ведь с этого началось… Здесь, в Кантоне, очень ярко виделись Сушо причины отсталости Китая, его порабощенного состояния. В городе бесцеремонно хозяйничали иностранцы, а цинские власти, вкупе с ними, грабили основную массу китайцев, прозябавшую в нищете и бесправии. Высшие слои населения утопали в неслыханной роскоши, а в двух шагах от их дворцов старики и дети умирали от голода, слуги- китайцы угодливыми поклонами сопровождали каждый жест какого-нибудь напыщенного иноземца. Унизительно, мерзко, горько! Не знать ему покоя — головой и сердцем понял Сунь, — пока народ его не станет свободным и счастливым.
— О чем ты задумался, Сунь? — прервал его размышления Лу Хао-дун.
— Я думаю о том, что меня ждет впереди. Доктор Керр не пожелал рекомендовать меня мистеру Хо Каю, правда, он дал мне письмо к Джеймсу Кэнтли — они знакомы еще по Лондону.
— Какая разница. Насколько мне известно, и в этом, и в другом колледже изучают европейскую медицину. И, кажется, именно доктор Кэнтли — помог мистеру Хо Каю основать колледж, — постарался успокоить Суня Лу Хао-дун.
— Друзья мои, вы только посмотрите! — воскликнул вдруг Чжэн Ши-лян, приосанившись. Его восторженный взгляд проводил встречную молоденькую девушку. Она и впрямь была необыкновенно хороша, с высокой замысловатой прической, грациозная и хрупкая, как старинная фарфоровая статуэтка.
— Любовь! Вот что движет жизнь, не правда ли, Сунь? — и Чжэн посмотрел на Суня так, как будто ему- то это должно быть известно лучше других. Сунь даже смутился.
— Не знаю… Правда, я давно женат, но ведь в деревне женятся не по любви.
— Но ты любишь свою жену? — допытывался Чжэн.
— Я мало думал об этом.
— Ну, не правда! — вмешался Лу Хао-дун. — Она такая хорошенькая и, я слышал, очень работящая.
— Наверное, но я не сам ее выбирал. Ее выбрали родители. — И он замолчал, давая понять, что на эту тему больше говорить не намерен. «Люблю ли я женщину, которая зовется моей женой?» — подумал он.
— Лу, ты бы лучше рассказал о себе. Говорят, что тебя постоянно встречают с какой-то девушкой около английской сахарной фабрики, — решил Сунь сам перейти в наступление. Лу Хао-дун покраснел.
— Это верно. Я тоже собираюсь жениться. Вот только стану зарабатывать побольше.
— Ну, надеюсь, что в женитьбе тебе больше повезет, чем мне, — сказал Сунь как-то слишком громко и весело. Чувствовалось, однако, что он больше огорчен этой новостью, чем обрадован.
Продолжать разговор не пришлось — пароходик, на котором должен был отплыть Сунь, загудел, предупреждая пассажиров, и друзья заторопились.
Поздним майским вечером 1892 года Сунь сидел в круглой желтой гостиной в доме доктора Кэнтли и рассматривал свой диплом.
«Господину Сунь Ят-сену, уроженцу деревни Цуй- хэн провинции Гуандун, присвоена ученая степень лиценциата медицины и хирургии из Гонконга».
За окном буйно зеленели сады. Аромат зацветающих магнолий обычно стойко держался до глубокого вечера, пока на небосводе не появлялся золотой рог. И уже в начале ночи, когда утомленный город затихал ветер приносил в раскрытые окна не солоновато- горькие, терпкие запахи моря, а слабое пресное дыхание реки. Сунь любил этот час освобождения от дневных забот и суеты.
— Ну вот, пришло и мое время, — произнес Сунь со вздохом.