Геннадий Есин
Поезд для шестерых
Ноябрь 1892 года. Станция Grandpont Terminus
на линии Great Western Railway (GWR) в Оксфордшире, Юго-Восточная Англия. Открыта в 1844 году, закрыта для пассажиров в 1852-м, окончательно прекратила функционировать в 1872-м.
Станция выглядела заброшенной и обветшалой, будто её неожиданно пробудили после двадцатилетнего сна. Воздух пропитался сыростью и тяжёлым духом прелой листвы. На краю платформы вязкий слой подгнивших листьев покрывал толстый ковёр мха. С ржавого, накренившегося навеса гулко падали тяжёлые капли, неумолимо отсчитывая время, точно метроном. Подрагивало от холода жёлтое пятно единственного фонаря, словно маяк на утонувшем в ночи берегу.
Полуоторванный указатель направлений с жалобным скрипом раскачивался на ветру. Названия, не до конца стёртые временем, проступали в дрожащих бликах неверного света фонаря: «…писание…», «Время…бытия…», «Прибывает…», «…путь».
Хмурое ноябрьское небо провисло низко, окутывая землю утренним сумраком – вязким и промозглым. Из грязно-серого тумана сыпал упрямый мелкий дождь, заглушая немногочисленные звуки перестуком монотонно падающих капель.
Ровно в 06:30 к станции подошёл поезд. На перроне его ожидали шестеро.
Мощный локомотив «Iron Duke» – пышущий жаром гигант, рождённый для имперских магистралей, – вынырнул из тумана. На этой умирающей станции он напомнил чёрную пантеру, которую заманили в мышеловку.
Со свистящим шипением пара, похожим на выдох чудовища, он замер точно у слаборазличимой на перроне белой черты. За паровозом чернел тендер, до краёв нагруженный первоклассным южно-валлийским антрацитом. Дальше следовал грузовой вагон, пассажирский с восемью шестиместными купе, багажный, почтовый и служебный.
У пассажиров с собой были лишь сумки, и им не понадобились ни багажный вагон, ни проводник. Кто-то из мужчин с усилием открыл наружу тяжёлую входную дверь. Из вагона пахнуло холодом и застоявшимся воздухом. Люди по одному сразу с перрона стали заходить в первое купе.
Сначала прошла женщина – миссис Агата Тренчард, вдова пятидесяти двух лет, с суровым, подтянутым лицом вдовы священника. Щёки впалые, губы тонкие, глаза напоминали затянутые инеем оконные стёкла. На ней было пальто из верблюжьей шерсти с воротником, отделанным никому неизвестным мехом. На голове уверенно держалась добротная шляпка с пером зимородка. На руках – перчатки, повидавшие не одну зиму. От дамы веяло непоколебимым упрямством и ароматом мятной пудрой.
Следующим вошёл Себастиан Куилл, молодой человек не старше двадцати пяти лет, – высокий, изящный, с живыми серыми глазами и шевелюрой, к которой он относился с явным пренебрежением. Его твидовый костюм был слегка помят, шарф повязан небрежно, как у студента, опаздывающего на лекцию. В руках Куилл держал пузатый портфель из мягкой жёлтой кожи. Войдя внутрь, Себастиан быстро и с любопытством огляделся.
Сразу же за Куиллом, опираясь на тяжёлую трость, следовал старый нотариус, мистер Эдмунд Бейнбридж. Он был в длинном чёрном сюртуке и жилете, из кармана которого свисала золотая цепочка. Из правого кармане сюртука нотариуса выглядывала аккуратно сложенная газета. Складывалось впечатление, что ни мистер Бейнбридж, ни окружающий его мир не изменились со времён Вильгельма IV.
Четвёртым прошёл Гораций Мандер, капитан Британской Индийской армии. Лицо офицера было словно вырублено из фасада викторианского дома, построенного из лондонского коричневого кирпича. В движениях офицера и его военной форме не было ничего лишнего; даже выражение лица капитана Мандера словно было утверждено приказом и соответствовало требованиям устава.
На капитане были надеты китель цвета выгоревшей на солнце травы, с охристым кантом и блестящими латунными пуговицами, песочного цвета брюки с красной полоской по швам. На ногах – невысокие коричневые кожаные сапоги, потемневшие от дождевой влаги. В руке – неожиданный для английского ноября солар-топи (пробковый шлем) с кокардой Бомбейского президентства.
Капитан поставил сумку под сиденье и резко выпрямился. В разрез расстёгнутой неуставной шерстяной рубашки выглянул тавиз – мусульманский амулет, распространённый среди белуджей и пуштунов. Мандер быстро убрал его обратно. Так прячут нечто личное, не предназначенное для чужих глаз.