За окном ветер гонял по асфальту последние жёлтые листья – дерзкие, непокорные, мои.
– Не приеду, мам.
– Почему? У тебя же свободно! – в голосе прозвучала та же нота, что и тридцать лет назад: страх перед мнением «всех».
– Потому что я записала эти выходные себе. На чай с имбирём и «Тёмные аллеи» у окна. На одиночество. Мне очень надо.
Тишина в трубке стала густой, как смола. Потом, тихо, с горечью:
– Ну что ж… Эгоистка.
Слово упало в воду нашего общего молчания и пошло ко дну, не оставив кругов. Я впервые не бросилась его вылавливать с криками «нет, я не такая!». Я позволила ему утонуть.
Раньше я думала: эгоист – это про последнюю конфету или лучший кусок пирога. Теперь знаю: эгоист – это тот, кто не отдаёт себя целиком. Без остатка. Без права на передышку. Тот, у кого хватает наглости оставлять кусочек души для себя.
– Почему ты не звонишь ему? – подруга Ира качала головой, поправляя шарфик, который я когда-то подарила ей в день рождения. – Он же ждёт! Страдает!
Мы стояли на набережной. Волга несла в себе обломки багрового заката, не спрашивая, куда ей их девать.
– Потому что это будет звонок из жалости. А не из желания, – ответила я, глядя, как вода поглощает последний блик солнца.
– Но он же… он хороший человек!
– А я? – спросила я так тихо, что слова едва долетели до неё. – Моё спокойствие, моё «не хочу» – разве они невесомы? Или счёт идёт только на чужую боль?
Был в моей жизни Роман. Не тот, из юности, а другой – взрослый, солидный. Он любил меня удобной: ухоженной, улыбчивой, готовой ужин в девять, а в десять – себя. Однажды, после особенно изматывающего рабочего дня, когда мне хотелось только тишины и тёплой ванны, он приехал без звонка с букетом и билетами в театр. Я сказала «нет». Не смогла сделать над собой усилие. Он ушёл, хлопнув дверью. А через час прислал смс: «Ты эгоистичная дура. Я хотел как лучше». Это был последний мужчина, который говорил мне «люблю». Иногда по ночам я просыпаюсь от мысли: а вдруг он и вправду был последним шансом? И тогда я встаю, подхожу к зеркалу в темноте и говорю отражению: «Лучше никак, чем так. Лучше одна, чем вполовину». Это моя вечерняя молитва.
Жить для других – всё равно что носить платье на три размера меньше. Со стороны – красиво, стройно, образец жертвенности. В реальности – каждое движение причиняет боль, не дышишь, а задыхаешься. Опасно для сердца в прямом и переносном смысле.
Меня учили: «Будь удобной. Не качай лодку. Улыбайся, даже если внутри – цунами». А я поняла: лодки созданы для бурь, иначе зачем им борта? А улыбки – для радости, а не для маскировки собственной духовной смерти.
Удобная женщина – это памятник, воздвигнутый на перекрёстке чужих ожиданий. Красивый, бездушный, покрытый патиной чужих одобрений. Я выбрала быть живой руиной. Но своей. Со своими трещинами, плющом, проросшим сквозь камни, и криками чаек по утрам.
В автобусе я иногда вижу их – удобных. Прямые спины, безупречный маникюр, улыбка, отточенная до автоматизма, как у витринной куклы. Но если присмотреться к глазам… Глубокие, пустые колодцы, в которых давно иссякла собственная вода. Это и есть цена. Оплата счёта за всеобщее одобрение.
– Когда ты стала… такой? – спросил он однажды ночью, обвивая моё запястье, как когда-то Рома. Но это был другой человек, из другого времени. Его голос звучал не с осуждением, а с любопытством.
Мы лежали в темноте, и за окном проплывали огни буксира.
– Когда поняла простую арифметику, – ответила я, глядя в потолок. – Отдавать себя без остатка – это преступление против самой себя. Жить на сдачу от чужого счастья – унизительно. А быть неудобной – единственный честный способ не погаснуть. Как свече – нужно либо гореть, либо не зажигаться вовсе. Тлеть – самый страшный грех.
Он усмехнулся в темноте, и его дыхание коснулось моего виска:
– Страшно же. Остаться одной.
– Страшнее – продать душу оптом, – выдохнула я. – И взять в долг чужое имя, чужую жизнь, чтобы расплачиваться за них своей – до последней копейки.
Сейчас за окном кружится первый снег – невесомый, непредсказуемый. Я кручу на пальце кольцо. Не обручальное. На нём гравировка: «Я-МОЯ». Каждую букву я оплатила. Отказом. Одиночеством. Недопонятыми взглядами. Иногда – слезами в подушку, в которые не признаюсь даже себе.