Это не абстрактные лингвистические детали. Это структура, через которую вы воспринимаете и формулируете опыт. Носитель языка с богатой системой эмоциональных терминов обладает более детализированным доступом к собственным эмоциональным состояниям. Носитель языка, в котором будущее грамматически обязательно, иначе планирует и думает о времени.
Родной язык дается вам до того, как у вас появляется выбор. Вы не решаете, на каком языке думать – вы обнаруживаете себя уже думающим на определенном языке. И этот язык несет в себе не только словарь и грамматику, но и целый культурный космос.
Каждый язык вмещает в себя специфическую картину мира. Еврейский язык несет в себе библейские аллюзии, талмудические способы аргументации, экзистенциальный опыт диаспоры и возвращения. Русский язык – плотный от литературных наслоений, от Пушкина до Достоевского, от советских эвфемизмов до постсоветской иронии. Английский – язык империи, торговли, технологического прогресса, прагматизма.
Когда вы думаете на языке, вы думаете не только словами, но и всей этой культурной толщей. Даже если вы не читали Достоевского, русский язык, на котором вы думаете, уже несет в себе отпечаток его существования – через идиомы, через интонации, через способы построения моральных дилемм.
Культурная матрица шире языка, но язык – ее ядро. Культура дает вам базовые категории: что считается вежливым и грубым, уместным и неуместным, достойным и постыдным. Она дает вам нарративные шаблоны – истории о том, как должна разворачиваться хорошая жизнь, что является успехом, что – неудачей.
В одной культуре успешная жизнь – это накопление богатства и социального статуса. В другой – служение сообществу. В третьей – духовное просветление. В четвертой – творческая самореализация. Эти шаблоны не являются жесткими предписаниями – вы можете их оспаривать, отвергать, переформулировать. Но они являются отправной точкой, первичным материалом ваших представлений о желаемой жизни.
Я пишу эту книгу на русском языке, хотя живу в стране, где государственный язык – иврит. Это сознательный выбор, но выбор, который работает с первичным материалом. Русский – это язык, на котором я научился мыслить философски, язык, структура которого позволяет мне выражать определенные оттенки мысли легче, чем иврит. Я могу научиться писать философию на иврите – и отчасти делаю это – но это будет требовать постоянной переформовки, работы против зерна первичного материала.
Люди, вырастающие билингвами или полилингвами, получают более сложный языковой материал. Они могут переключаться между различными способами структурирования опыта, между различными культурными космосами. Это дает гибкость, но и создает специфические трудности – отсутствие единого языкового «дома», постоянную необходимость перевода между мирами, иногда ощущение того, что ни один язык не является полностью «своим».
Культурная матрица включает также религиозное или секулярное наследие среды, в которой вы выросли. Даже если вы лично не религиозны, факт взросления в католической, протестантской, православной, иудейской, мусульманской, буддистской или секулярной среде оставляет отпечаток. Определенные моральные интуиции, телесные практики, отношение к авторитету, к сообществу, к индивидуальности – все это формируется культурной матрицей.
Это не означает культурного детерминизма. Вы не обречены воспроизводить культуру, в которой родились. Но даже бунт против культуры – это работа с материалом культуры. Вы отталкиваетесь от нее, определяете себя в отношении к ней. Она остается референтной точкой, даже когда вы ее отвергаете.
Формовщик осознает свою культурно-языковую матрицу не для того, чтобы стать ее пленником, но чтобы понимать, с чем он работает. Какие мыслительные паттерны приходят ему легко, а какие требуют усилия. Какие ценности усвоены на уровне бессознательной интуиции, а какие остаются внешними, даже если рационально приняты.
Знание своего первичного культурно-языкового материала позволяет работать с ним стратегически – использовать его сильные стороны, компенсировать ограничения, и иногда – сознательно выбирать жизнь на границе между культурами, где рождаются новые формы.