— Не обращай внимания! Этот поганец ведет себя так со всеми.
— Все в порядке... — слегка улыбнулся.
— Я его пять лет знаю, и за это время он сказал, может, слов пятьдесят. Не больше.
— Пять лет?
— Ну да. — Лайма обернулась на миг. — Ист дольше всех здесь живет.
Оглянулся на дверь. Закрыта.
— Он опасный? — спросил я.
Лайма остановилась. Посмотрела на меня серьезно, без улыбки.
— Нет, — сказала твердо. — Он по своему добрый и хороший человек. Хватит трепаться, пойдем, — Лайма тронула меня за рукав.
Внутри вдруг шевельнулось что-то странное. Не страх, не любопытство даже. А какое-то смутное, неясное чувство, что мы с ним похожи. Или мне просто показалось?
Лайма остановилась у двери в самом конце коридора. Здесь была еще одна картина — поменьше, чем закат над холмами, но тоже красивая. Белые цветы в синей вазе. Задержался на секунду, вглядываясь в лепестки — живые, настоящие, хотя это всего лишь краска.
— Вот, — Лайма толкнула дверь и шагнула внутрь. — Твоя комната.
Вошел следом. Комната оказалась небольшой, но светлой. Одно окно, но широкое, в две створки, с чистыми стеклами. Сквозь них лился серый, но чистый свет, и я видел кусок неба — плотного, ватного, с редкими просветами.
Первое, что бросилось в глаза — кровать. Настоящая, с деревянной спинкой, не продавленная, не рассохшаяся. Застелена серым одеялом, грубым, шерстяным, но чистым. Подушка одна, в белой наволочке, взбитая. Рядом с кроватью — тумбочка, на ней свечной огарок в жестяной крышке и коробок спичек. У стены — шкаф, вполне крепкий, с дверцей на одной петле. Открыл — внутри пусто, только пахнет деревом и чуть-чуть лавандой. Кто-то положил сухую траву от моли. Письменный стол у окна. Темный, с царапинами, но целый. Стул к нему — простой деревянный, с прямой спинкой. На столе — пустая чернильница, опрокинутая набок, и перо с расщепленным кончиком. Пол — дощатый, крашенный серым. В углу — небольшой коврик, вытертый до основы, но постеленный с заботой.
— Нравится? — Лайма стояла в дверях, сложив руки на груди. Крылья чуть подрагивали — она будто ждала моего вердикта.
Прошел к окну. Провел пальцем по стеклу — чистое. Глянул вниз: двор, заросший травой, покосившийся сарай, забор с выломанными досками. Дальше — серая стена соседнего дома, глухая, без окон. И дым — тонкий, белесый, тянется из трубы.
— Да, спасибо.
Лайма улыбнулась — той своей редкой, детской улыбкой, которая освещала бледное лицо.
— Это Сана постаралась. Она вообще за этим этажом следит. Говорит, у каждого должно быть место, где можно закрыть дверь и побыть одному.
Обернулся к ней.
— А твоя комната где?
— Вон там, — она мотнула головой куда-то в сторону коридора. — Через три двери отсюда. Если что — стучи. Хотя я чаще на крыше сижу.
— На крыше?
— Угу. — Лайма вошла в комнату, присела на край кровати. Осторожно, будто боялась помять покрывало. — Там лестница есть, с чердака. Я люблю смотреть на облака.
Кивнул. Не знал, что сказать.
— Ты, наверное, устал, — сказала Лайма после паузы. — Я пойду, оставлю тебя. Осваивайся.
Она поднялась, но у двери остановилась.
— Рэй, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты не переживай насчет Иста. Он со всеми так. Даже с Сан почти не разговаривает.
Не дождавшись ответа Лайма вышла, прикрыв дверь.
Лег на кровать, уставился в потолок. Беленый, чистый, без плесени. В углу — лепнина, простая, геометрическая, сохранившаяся с тех времен, когда дом был богатым. В груди шевельнулось что-то странное. Не страх, не тревога — а что-то теплое, разливающееся медленно, как патока. Я не знал, как это назвать. Может, покой. Может, надежда. Закрыл глаза. В ушах еще стоял стук захлопнутой двери — резкий, гулкий. И пустые глаза Иста, в которых не было ничего. Абсолютно ничего.