— Красиво, — во мне вдруг проснулось жадное любопытство — разглядеть каждую деталь, каждую трещинку на раме, каждый мазок.
Лайма улыбнулась чуть-чуть, одними уголками.
— Ее нарисовала Сана.
Завороженно вивнул, но не двинулся дальше. Стоял и смотрел. На закат над холмами. На мазки — густые, масляные, кое-где потрескавшиеся от времени. На подпись в углу — неразборчиво, буквы стерлись.
— Пойдем, — Лайма потянула за рукав. — Твоя комната дальше.
Оторвался от картины с трудом. Шел и вертел головой, впитывая каждую мелочь. Напольная ваза в углу — высокая, темно-синяя, с золотым ободком по горлышку. Внутри — сухие ветки, поставленные для красоты. Комод у стены — темного дерева, с резными ножками и мраморной столешницей. На столешнице — подсвечник, не старый, оплывший, а чистый, с новыми свечами. И часы — настенные, с маятником, который не двигался — сломаны или не заведены.
— Здесь живут все?
— Не все, — Лайма шла чуть впереди, крылья покачивались в такт шагам. — На втором этаже тоже есть комнаты. Но там... — она запнулась, — там не все готово. Новеньких мы селим только на третьем.
И я понимаю почему. Здесь не пахло сыростью, плесенью, мышами. Пахло деревом, мастикой, сухими цветами и еще чем-то неуловимым — чистотой, что ли. И тишина здесь была другой. Не гнетущая, как внизу, а спокойная, домашняя.
Мы прошли мимо нескольких дверей. Все закрыты. На некоторых — таблички, маленькие, медные, с выгравированными именами. Я успел прочитать: «Вета» на одной, «Мира» на другой. Под одной дверью — щель, и оттуда пробивался свет. Кто-то был дома?
Лайма шла быстро, я чуть отстал, разглядывая плинтуса, ручки на дверях, ковровую дорожку, что тянулась вдоль коридора, бордовая, с потертым, но чистым ворсом.
Дверь слева распахнулась — резко, без предупреждения, так что я дернулся и едва не споткнулся о край ковра. В проеме стоял парень. Первое, что бросилось в глаза — волосы. Прямые, черные, до плеч, гладкие, как у дорогой куклы. Челка падала на лоб, закрывая бровь, но не глаза — глаза были открыты, и в них не было ничего.
Вообще ничего. Ни удивления, увидев незнакомца. Ни интереса. Ни раздражения, что его побеспокоили. Пустота. Серая, холодная пустота, как небо за окном. Крылья тёмно-серые, почти чёрные. Большие — намного больше, чем у Лаймы, мощные, тяжелые. Сложены идеально плотно — ни одно перо не топорщится, не выбивается. Они лежали за спиной, как вторая кожа, оружие, которое всегда наготове.
Мы смотрели друг на друга довольно пристально.
— Ист! — Лайма вскрикнула так, будто увидела привидение, но не страшное, а знакомое, которое рада встретить. — Ты уже дома!?
Парень перевел взгляд с меня на нее. Медленно, без спешки. Без эмоций. Переместил пустые глаза с одного объекта на другой.
— Когда вернулся? — Лайма подскочила к нему, и я заметил, что она ниже его на полголовы. — Я думала, ты вернешься только завтра! Сана знает? Ты голодный? Мы сейчас на кухне были, там хлеб остался, и вода теплая есть...
Она тараторила, а он молчал. Стоял в дверях, сложив руки на груди — я только сейчас заметил, какие у него руки. Тоже большие, с длинными пальцами. Рабочие руки, в рубцах, мелких шрамах, с темными полосками под ногтями — то ли грязь, то ли минеральная пыль.
— Ист, это новенький! — Лайма схватила меня за рукав и подтащила ближе. — Я сегодня нашла его внизу, в старой комнате, где окна во двор.
Ист опустил взгляд на меня. Сверху вниз — он был выше, и крылья за спиной делали его еще массивнее. Я стоял перед ним — тощий, в чужой великоватой одежде, с мокрыми волосами — и чувствовал себя букашкой под стеклом.
Он смотрел долго. Секунд пять, наверное. Потом перевел взгляд обратно на Лайму. Развернулся — резко, четко, крылья даже не шелохнулись — и захлопнул дверь. Звук удара прокатился по коридору гулким эхом. Я стоял как вкопанный, глядя на дверь с табличкой «Ист» — медной, начищенной, как и все здесь — и не знал, что думать.
Лайма рядом выдохнула.
— Мог бы и поздороваться, — пробурчала она себе под нос. Не обиженно, скорее привычно. — Хотя бы кивнул. Ему что, трудно?
Она повернулась ко мне, в глазах извиняющаяся улыбка.