Я сделал глоток эля, прислушиваясь к тому, как скрипит под ногами деревянный пол, и наконец спросил:
– Освальд… я всё никак не осмеливался спросить раньше. Но твои глаза… то, как ты смотришь на вещи, которых другие не видят. Откуда у тебя этот дар?
Доктор усмехнулся, но на этот раз без своей привычной ехидцы. Он снял очки, положил их рядом с кружкой и какое-то время молчал, будто взвешивая слова.
– Дар, говорите вы, святой отец, – тихо произнёс он, уставившись куда-то в тёмный угол зала. – Я бы скорее назвал это проклятием.
Я не перебивал, позволив ему говорить.
– Мне было всего пятнадцать, – начал он. – Отец умер от лихорадки, мать осталась одна, и мы жили впроголодь. Я бегал по кладбищу, чтобы подрабатывать: носил воду, чистил плиты, чинил ограды. А потом… в одну из ночей я увидел её. Девочку. Она сидела на плите и плакала. Только вот она уже три дня как была мертва.
Его голос задрожал на последнем слове, но взгляд оставался холодным и отстранённым.
– Сначала я подумал, что лишился рассудка, – продолжал он. – Но она говорила со мной, просила передать слова матери. Я сделал это. Мать её, бледная как мел, только кивнула… и больше никогда не взглянула на меня. Думаю, боялась. С того дня я стал видеть их всех – тех, кто остался по ту сторону.
Он поднял глаза и посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, давящее, но и до странности честное.
– Вы называете это даром, Эдмунд. Но поверьте, жить с этим значит всегда ходить по грани. Одно неверное движение – и тебя сочтут безумцем.
Я перекрестился и наклонил голову.
– Но, Освальд, именно этот дар привёл вас ко мне. И, возможно, именно он поможет нам найти того, кто совершил такое убийство.
Доктор хмыкнул и вновь надел очки.
– Быть может. Но если за этим стоит культ, если они действительно верят в жертвы ради "мира", то, святой отец, боюсь, что дела наши плохи.
Мы доели свой скромный обед в тишине – каждый думал о своём. В пабе становилось люднее: запах тушёного мяса и хлеба смешивался с табачным дымом, над столами гулко звенели голоса. Я расплатился и поднялся вслед за Освальдом.
Мы вышли на улицу, и дневной свет после полутьмы заведения показался слишком резким. Ветер с реки нёс запах сырости. Доктор накинул на плечи плащ и резко свистнул – повозка, проезжавшая мимо, тут же остановилась.
– Вам к церкви, Эдмунд, верно? – спросил он, оборачиваясь ко мне.
– Разумеется, – ответил я, поправив сутану.
Он склонил голову чуть на бок, словно что-то обдумывал, и добавил тихо:
– Прошу, доберитесь туда без происшествий. Мне нужно пройтись. Голова яснее думает, когда ноги чувствуют камень мостовой.
Я хотел было возразить, но Освальд уже отворил дверцу повозки и жестом пригласил меня сесть. Его блондинистые волосы, всегда растрёпанные, трепал ветер, и в этом было что-то почти упрямое, будто бы он сам бросал вызов миру.
Я сел в повозку. Колёса скрипнули, и лошадь медленно потянула её вперёд. Через окно я обернулся – доктор стоял посреди улицы, держа свой потертый портфель, и уже сворачивал в боковой переулок, чтобы идти пешком.
"Странный человек", – подумал я. Но сердце подсказывало, что именно с ним связаны мои дальнейшие шаги в этом запутанном деле.
Повозка неспешно катилась по булыжной мостовой. Я прислонился плечом к жёсткой деревянной стенке и невольно наблюдал за окнами домов. Когда мы подъехали к церкви, я попросил кучера остановить лошадь немного раньше ворот. Хотелось пройти несколько шагов самому – ощутить знакомую тяжесть каменных стен, услышать, как звон в колоколе гулко отзывается в сердце.
У входа меня встретила непривычная тишина. Обычно в это время уже звучали голоса прихожан или шаги прислуги, но сегодня всё казалось вымершим. Ветер чуть скрипнул кованой решёткой ворот.
Я сделал несколько шагов к двери и только тогда заметил его. На скамье у ограды сидел человек в тёмном плаще, надвинув капюшон низко на лицо. Он держал в руках книгу – или, может быть, просто делал вид.
Стоило мне приблизиться, как незнакомец чуть наклонил голову, будто прислушиваясь. Его руки были слишком неподвижны для обычного прохожего. Я остановился, чувствуя, как в груди нарастает осторожность. Секунда – и я понял: этот человек ждал не просто кого-то. Он ждал меня.