Мартин шёл рядом, молча, с прямой спиной и привычной уверенностью. Казалось, он знал не только каждый поворот этой дороги, но и каждый камень. Его рука иногда тянулась поправить ремень через плечо – маленькая тряпичная сумка с травами и бинтами была неотъемлемой частью его образа.
Вскоре перед нами показалась постройка – простая, но крепкая. Лечебница. Она стояла чуть в стороне от остальных домов, у подножия пологого холма, где начиналось редколесье. Деревянные стены, потемневшие от времени и солнца, были обиты широкими досками, а над дверью висел резной знак – круг с листьями по краям и перекрещёнными травами в центре.
Крыша, покрытая деревянной черепицей, отбрасывала ровную тень, а под ней виднелся навес с лавками – видимо, для ожидающих. У стены сушились пучки трав, перевязанные верёвками – чабрец, мята, иссоп, календула. Воздух здесь был густым от аромата, будто хранил воспоминания о десятках лекарств, ран и спасённых жизней.
Мартин открыл тяжёлую деревянную дверь, и мы вошли здание.
Внутри было прохладно и полутемно – лучи света пробивались сквозь узкие оконца, ложась полосами на гладкий пол. Помещение было разделено на две части: приёмную и зону для лечения. Вдоль одной стены тянулись полки, уставленные керамическими банками, склянками, деревянными ящичками с выжженными символами. Запах был сильнее – травяной, немного спиртовой, с нотками смолы и уксуса.
Вдоль противоположной стены стояли две кушетки, застеленные тканью, выцветшей от стирки и времени. На столе между ними – ступки, ножи, пинцеты, свитки с заметками, свёрнутые аккуратными рулонами. Над столом – лампа, заправленная густым маслом.
– Вот, – сказал Мартин, мягко, с едва заметной гордостью. – Здесь мы и лечим. Иногда с утра до заката, особенно в страду или если кто из леса раненого принесёт.
Я провёл взглядом по полкам, по стенам, по предметам, чувствую, как внутри что-то щёлкнуло. Всё выглядело настолько реально, настолько основательно – и как ни странно, близко. Словно я уже был здесь раньше. Или… должен был быть.
– Хочешь остаться и посмотреть, как мы работаем? – спросил Мартин, повернувшись ко мне. В его голосе не было давления – только предложение, почти как приглашение стать частью чего-то большего.
Да, я хотел.
– Да, – тихо ответил я, чувствуя, как слова рождаются сами собой, без усилий, будто отголосок решения, которое уже зрело во мне. – Я хочу понять, как всё устроено. Научиться.
Мартин кивнул с тем самым одобрением, которое ничего не доказывает – оно просто есть, как факт, как доверие. Он прошёл внутрь, жестом показав на стол у стены:
– Тогда начнём с простого. Эти настои мы используем чаще всего – от лихорадки, от боли в животе, от укусов. Видишь метки?
Я подошёл ближе. На деревянных ящиках были выжжены аккуратные символы: круг с точкой, резная капля, листья. Под каждым – короткие надписи. И снова – тот самый эффект: язык казался чужим, символы – незнакомыми, а смысл… понятным. Где-то в глубине сознания слова складывались в значение сами собой. Я мог их прочитать.
– Это… ромашковый настой, – сказал я, почти не осознавая, как губы произносят фразу.
Мартин удивлённо взглянул на меня, но кивнул:
– Верно. Помогает при простуде, если не пускать на самотёк. Ты ещё не всё вспомнил, но знания, похоже, возвращаются. Это хорошо.
Он говорил мягко, но взглядом будто выискивал: кто перед ним – сын, каким он его знал, или кто-то новый, с теми же чертами. Я отвёл глаза, стиснув пальцы на краю стола.
– Мне сложно это объяснить… но когда я смотрю на эти банки, на травы, на всё это – мне кажется, что… я будто и не забывал, – сказал я, не поднимая взгляда.
– Знание вещь странная, – вздохнул он. – Иногда оно уходит, иногда возвращается. Руки тянутся к нужному месту, язык сам повторяет слова. Не спеши. Всё получится.
Он положил руку мне на плечо, сдержанно, но с той теплотой, в которой ощущалась настоящая забота.
– Сегодня я хотел бы, чтобы ты просто понаблюдал. И, если сможешь – помоги. А завтра… начнём по-настоящему.
Я кивнул. Мы оба знали, что "по-настоящему" – это не только про травы и бинты. Это был путь. Новый. Мой.