Два месяца спустя.
– Держи его, пока я не скажу. Ни раньше, ни позже.
Сэла не смотрела на меня – её глаза были прикованы к разодранной ноге дровосека, из которой торчал обломок кости, белый, как старый мел. Кожа вокруг почернела, будто её опалили – лесная ловушка, сказал кто-то. Кабанья яма с кольями. Но это уже не имело значения. Сейчас он умирал от боли быстрее, чем от раны.
Сэла склонилась над ним без лишних слов. Её движения были точными, скупыми, будто отбитыми временем. Высокая, с сутулыми плечами, закутанная в потёртый холщовый халат, который когда-то был синим, но теперь стал неопределённо серым. Лицо – острое, как обломок камня, с глубокими морщинами и выцветшими губами. Волосы, собранные в пучок под шапкой, выбивались седыми прядями, как нити из старого узора.
Она казалась почти иссохшей, будто сама выварена в травах и копоти, в бесконечных отварах и кровавых бинтах. Руки – жилистые, в тёмных пятнах, с заусенцами и мозолями, как у ремесленника, но двигались они с неожиданной грацией – не нежно, но надёжно. Каждое её движение говорило: "Я уже видела, как всё кончается. Ты ни первый и не последний."
Я схватил мужчину за плечи, пытаясь удержать, но он дёргался как раненый зверь – на мокрой от крови простыне его тело скользило, и с каждым движением он кричал. Нет, не кричал – вопил, срывая голос, будто из него выдирали не только плоть, но и душу.
Горло у меня сжалось. Пахло всем сразу: потом, дымом, гнилью, старым уксусом, и какой-то приторной сладостью, от которой мутило. Я моргнул – пятна перед глазами плавали, как в дурном сне. Совсем не был готов к этому. Ни к запаху, ни к звуку, ни к тому, что внутри будет так мерзко и страшно.
Сэла вытерла руки о передник, взяла тонкий металлический крюк – тот звякнул, как ложка по гробовой доске.
– Сейчас он рванёт. Приготовься.
– А… может, привязать?..
– Привязывай себя, если страшно. А его держи.
И он рванул.
Разом, будто кто-то поджёг его изнутри. Тело выгнулось, я вдавился плечом в грудь, вцепился в запястья. Он чуть не сломал мне пальцы, заорав прямо в лицо – так близко, что я почувствовал его дыхание: горячее, рваное, с запахом крови и железа. Его рука хлестнула меня по скуле – я даже не успел среагировать.
Сэла работала молча, будто это был не человек, а бочка, которую надо починить. Брови сведены, губы плотно сжаты. Лицо, как у скульптуры, высеченное временем. Из глубины стола донёсся скрежет – инструмент наткнулся на что-то твёрдое.
Я отвернулся. В желудке заворочалось.
– Миску. Верхняя полка. Коричневая печать.
Сэла даже не подняла глаз.
Я бросился к полке, задевая локтем какой-то пучок сушёных трав. На полке стояли шесть одинаковых мисок, и только у одной печать была сбоку, не сверху. Схватил её, почти выронил – тяжёлая, с мутно-коричневым отваром, от которого пахло мхом и… жжёной кожей? Я не был уверен. Всё смешалось.
В этот момент вошла девушка. Или… оказалась здесь – не было ни скрипа двери, не шороха шагов. Будто воздух сгустился в уголке комнаты и вытянул из себя силуэт. Сначала – только линия плеч, серая ткань, чуть мятая, потёртая на сгибах, как одежда, которую носят долго и по делу. Платье простое, деревенское, без украшений, но сшитое аккуратно. Рукав зацепился за дверной косяк, и складка на локте запомнилась – осталась в памяти почему-то чётче, чем всё остальное.
Капюшон соскользнул с головы, и волосы распались. Медные, не рыжие – приглушённо-осенние, тёплые, как выгоревшие листья. Пряди спутаны, как после долгого ветра, одна цеплялась за уголок губ. Она не тронула её – будто не замечала. Лицо – бледное, но не болезненное. Кожа ровная, гладкая, будто чуть прохладная на ощупь, с лёгкими веснушками через переносицу и скулы – их не было видно издалека, но когда она приблизилась, я увидел: веснушки цвета тёплого золы. Скулы чёткие, подбородок – упрямый, губы тонкие, почти прямые, и только в уголках был намёк на насмешку… или утомление. У неё было лицо, которое трудно вспомнить в деталях, но невозможно забыть ощущение от него. Как ветер перед дождём – прохладный, прозрачный, и ты не понимаешь, чего ждёшь, но точно что-то важное.