А эти степняки… Они словно с другой планеты. Орали, хохотали, валялись в пыли, курили свою дурман-траву, позволяя себе все, что Сектору и во сне не могло привидеться.
И самое ужасное было в том, что он, Сектор, сын великого Арбитра Чистоты, до зубной боли хотел быть среди них. Валяться в той же пыли, вдыхать тот едкий дым и, может, сочинять такие же безумные истории. А потом – изваять все это на стене, да так, чтобы ничем не отмыть.
Мысли снова, против воли, уплыли к брату. Утреннее построение. Верховный Командир лично жал руку Спутнику. Лицо отца сияло гордостью. А потом его взгляд, холодный и оценивающий, находил Сектора. И в нем всегда читался один и тот же немой вопрос:
Сектор сжал кулаки, пока суставы не хрустнули.
Но что, если он и вправду не создан для тонкой работы? Что, если его место – вот здесь, в пыли и одиночестве? Вечное наказание за старый грех – день за днем смотреть на искушение и не поддаваться. Но разве его проступок стоил такой цены?
Ответа у него не было.
Солнце почти у горизонта. Пора сменяться. Он уже слышал тяжелые шаги и сопение Орбиты – такого же неудачника, как он сам. Того в прошлом разжаловали из Жнецов за пропажу жалкого урожая. Орбита хвастался, что просидел сутки в Карцере. Без еды, без воды, в кромешной тьме, с жуками и змеями. Одна мысль об этом леденила душу.
Молча сменившись, они разошлись. Сектор двинулся вниз – на обход границы. Это была самая сносная часть службы – хоть не стоять столбом.
Он сделал круг и невольно снова вернулся к тому месту, откуда был виден лагерь степняков. Светило уже коснулось горизонта, залив небо багрянцем и золотом. Из лагеря потянуло ароматами жареного мяса и пряных трав, смешанными с мускусным запахом дремавших неподалеку ездовых гайконов. Говорили, на этих тварях можно было скакать сутки напролет.
Завороженный, Сектор придвинулся ближе, жась к тени. До него долетали взрывы хохота, звон колокольчиков и дикое, разноголосое пение. Никакой гармонии, кто во что горазд. Он вспомнил утренний гимн своего народа – и его передернуло. Четкий ритм, выверенные ноты, идеальные унисоны. Безупречное, выхолощенное совершенство. Но от него почему-то тошнило.
Он уже собрался уходить, как в центр круга выпорхнула девчонка. Ее свободные одежды взметнулись на ветру. С бубнами в руках она взмыла вверх, и ее тело сорвалось в диком, неистовом танце. Звон колокольчиков учащался, сливаясь с бешеным стуком сердца Сектора. Его взгляд приковали эти дикие, не скованные ничем движения и смоляной вихрь её волос.
Но ноги, будто чужие, несли его вперед, к свету костра и чарующему хаосу танца.
Он повторял завет снова и снова, но шепот догм тонул в громе крови в висках. И вдруг на его плечо легла тяжелая, как молот, рука.
– Первый признак Непорядка – мал и неприметен. Шепот в проводке, пятно на стене. Увидевший да возопиет немедля, и да падет на него Внимание Старших.
Каждое слово Капитана Узла, главы пограничного дозора, вбивалось в сознание, как гвоздь. Лоб Сектора покрылся ледяной испариной. Медленно развернувшись, он опустил голову, не в силах вынести взгляд начальника.
– Я… я всего лишь наблюдал. Вдруг бы они…
Узел прервал его одним жестом. Его голос был тихим, но каждый звук обжигал, как раскаленное железо.
– Сын Хранителя Заветов… и блудный взгляд грешника. Твои глаза жаждут грязи? Отлично. Твои же руки и очистят наши стены от той скверны, что тебя манит. Всю ночь будешь драить стены от лиан, нарушитель.
– Н-но…
– Да не дерзнет младший оспаривать слово старшего, ибо как винтик не спорит с шестерней, – ледяная цитата Первого Завета прозвучала как приговор. – Воля Командира есть воля Самого Корабля! Довольно! Бери скребок и марш!
Горячая волна стыда ударила в лицо. Сектору стало душно, комок встал в горле, и он не мог сделать вдох. Взгляд сам потянулся к земле, лишь бы не встречаться с холодным презрением Капитана.