Лина Красносельская – Незабудки (страница 2)

Близнецы. Две Валечки.

Мы были похожи как две капли воды – светлые косы, одинаковые синие глаза. Лишь одна деталь выдавала сестру с головой – крошечная родинка на левой щеке, похожая на маковое зёрнышко. Когда она смеялась, родинка подпрыгивала, будто живая.

– Это чтобы вы не запутались, кто из вас кто, – шутил папа, целуя нас перед сном.

Но мы и без родинки знали: я была тихоней, любила сидеть на кухне и слушать, как мама читает вслух. Сестра – настоящий ураган в платьице! Она могла залезть на самую высокую берёзу во дворе, а потом, раскачиваясь на ветке, кричать мне:

– Давай сюда! Не бойся!

Над кроватями висела маленькая икона Божией Матери – семейная реликвия. Однажды, в четыре года, я швырнула в неё деревянным кубиком, осталась трещинка в левом углу. Мама не ругалась, только вздохнула:

– Богородица простит. Она знает, что дети – это маленькие варвары.

А на пятилетие папа подарил нам серебряные кулоны с гравировкой наших имён. Мы поклялись никогда их не снимать.

– Чтобы не потеряться, – серьёзно сказала сестрёнка, застёгивая цепочку на моей шее.

Последний мирный день

21 июня 1941 года. Мы устроили цирк во дворе: натянули между липами верёвку, нацепили папины шляпы. Джек, наш рыжий пёс, крутился волчком, пытаясь поймать хвост. Мама сняла нас на новый фотоаппарат – две смеющиеся девочки в одинаковых ситцевых платьях, между ними Джек в бумажной короне. Вечером мы ели малиновое варенье прямо из банки.

– Завтра пойдём на речку! – сказала я.

Мы не знали, что это наш последний общий «завтра».

Глава 2. Страницы прошлого

Катя:

Я сидела на бабушкиной кухне, перелистывая пожелтевшие страницы. Тетрадь в клеёнчатой обложке пахла старыми чернилами и чем-то неуловимо сладким – может, малиновым вареньем? Будто само время сохранило аромат того лета.

Выдержка из дневника (1939 год):

"Сегодня Валя разбила мамину любимую чашку. Сказала, что это я. Я не стала спорить, потому что у Вали уже три двойки за неделю, а у меня все пятёрки. Мама вздохнула: «Ну, Лидочка…» – и дала мне пряник. Валя потом отдала мне свой. У неё веснушки на носу становятся ярче, когда она виновата."

Я провела пальцем по неровным строчкам, выведенным детской рукой. «Бабушка Валя – двойка?» – не верилось. Та самая женщина, которая могла одним взглядом остановить любого хулигана во дворе… У меня в голове возникала путаница.

Дневник (1940 год):

"Папа принёс две коробки! В моей – карандаши «Ленинград», в Валиной – такие же, но ещё и точилка. Я сначала расстроилась, но Валя тут же отдала мне точилку. «Ты же художник». Мы разрисовали весь коридор. Мама ругалась, папа смеялся, а картинку в кулинарной книге обвёл яркой рамкой."

За окном шумел дождь, а я представляла их – двух белокурых девчонок, орущих от восторга. Совсем не таких, какими они смотрели на меня с парадного фото – серьёзные, в накрахмаленных платьицах.

Самый последний мирный день (21 июня 1941 года):

"Сегодня был лучший день! Валя научилась делать сальто, и мы устроили цирк. Джек (он у нас теперь укротитель львов) порвал штаны дяде Стёпе, когда тот нёс молоко. Мама сняла нас на папин фотоаппарат. Она специально одела нам одинаковые платья. Только у Вали бант криво завязан, как всегда. Завтра пойдём на речку, если не будем наказаны за дядю Стёпу."

Страница оборвалась. Дальше – пятно. Чай? Слёзы? А потом – уже совсем другой почерк, угловатый, торопливый:

"22 июня. Нас разбудил гул. Мама плачет. Папа ушёл с чемоданом. Валя говорит, это ненадолго…"

Я закрыла тетрадь. На обложке выцвели буквы: «Дневник Лидочки Смирновой».

Бабушка стояла в дверях, сжимая в руках ту самую икону с трещиной.

– Ты теперь знаешь, какими мы были до того, как… – она не договорила.

– До того, как мир перевернулся, – закончила я.