Я понимаю, что нахожусь в склепе. Небольшом, каменном мешке. Прямо передо мной – массивная каменная гробница, покрытая теми же непонятными символами. Сердце начинает колотиться с новой силой, уже не от бега, а от нарастающей паники. Я отшатываюсь к тяжелой, дубовой двери, с трудом отвожу ржавый засов и вываливаюсь наружу.
И замираю снова. Словно меня окатили ледяной водой.
Передо мной – не осенний лес. Пустырь. Выжженная, растрескавшаяся земля, уходящая к горизонту, где солнце садится в марево зноя. Я стою на кладбище. Но какие это могилы! Странные, угловатые камни, обелиски из чёрного, отполированного песчаника, некоторые увенчаны хрустальными сферами, в которых играют последние лучи. Это место мне незнакомо. Оно чуждо до костей.
И жара… Адская, сухая жара, будто я попала в раскалённую печь. Я срываю с себя тёплую куртку, судорожно засовываю в кобуру пистолет – он кажется тут игрушкой, бесполезным куском металла. Моё сердце стучит где-то в горле.
«Зеркало. Оно должно вернуть меня обратно».
Я разворачиваюсь и бегу обратно в склеп. Оно всё ещё там. Старинное, в полный рост, в причудливой резной раме из тёмного, почти чёрного дерева. Символы на ней кажутся теперь не просто орнаментом – они выглядят как заклинание, как предупреждение. Я смотрю в тёмную гладь, и из мрака медленно проступает отражение. Словно проявляется на старой фотографии. Сначала – лишь силуэт, искажённый дрожанием поверхности, будто я смотрю на себя сквозь толщу воды.
Постепенно черты становятся чётче. Я вижу свою кожаную куртку – короткую, чёрную, потёртую на локтях. Под ней – чёрные обтягивающие брюки, в которых я бежала по осеннему лесу, цепляясь за мокрые ветки. Они испачканы в пыли этого склепа, в моей собственной крови. А волосы… тёмно-русые волосы, что я с таким трудом утром заплела в тугую, практичную косу, теперь выбиваются прядями, прилипая к влажному от пота и слёз виску. Но больше всего я вижу глаза и две родинки под левым глазом. Свои же серые глаза, которые всегда видели лишь логику, факты, улики. Теперь в них – неотфильтрованный, дикий ужас. В них плавает отчаяние, затопившее всё – и профессиональную выучку, и врождённое упрямство. Они смотрят на меня из зеркала, эти глаза, и не верят. Не верят в каменные стены за спиной, в жару пустыни за дверью, в немое, холодное стекло, что отделяет меня от всего, что я называла своей жизнью.
Это моё лицо. Моя куртка. Мои глаза. Но отражение в этом проклятом зеркале – это лицо незнакомки, попавшей в ловушку на краю света.
«Верни меня!» – кричу я мысленно, прижимаясь к нему ладонями, всем телом. Холодное стекло не отвечает. Я вижу свои окровавленные, в царапинах кисти. Отчаянная, иррациональная мысль: может, нужна кровь? Как в тех старых сказках, что читала в детстве?
Я смазываю кровь по древним символам, размазываю её по твёрдой, безжизненной поверхности. «Работай, чёрт тебя дери! Работай!» – шепчу я, сбиваясь на истерику. Но ничего. Ни гула, ни свечения, ни дрожи. Только твёрдая, холодная поверхность, беспощадно отражающая моё отчаяние.
Всё. Тупик. Ловушка.
Я отступаю, готовая закричать, разбить всё вокруг, рухнуть на пол и рыдать. Но в этот миг я замираю, затаив дыхание.
Шорох.
Тихий, едва уловимый. Не снаружи. Он доносится из глубины склепа. Из-за гробницы.
Я медленно оборачиваюсь, и сердце замирает в груди, словно сжатое ледяной рукой. В проеме двери склепа, в рамке из гниющего дерева, застыло существо. Очертаниями оно напоминало человека – две руки, две ноги, прямохождение. Но сходство заканчивалось, едва успев начаться.
Мой взгляд, заточенный годами работы на месте преступлений, с ужасающей четкостью выхватывает детали, от которых кровь стынет в жилах. На его теле – лоскутья какой-то грязной, истлевшей ткани, прилипшие к плоти. А там, где ткани нет… там нет и кожи. Обнаженные мышцы, темные и иссохшие, обтягивают кости, покрытые склизким налетом гнили и запекшейся крови. Отвратительный сладковато-медный запах бьет в нос, сильнее, чем в самом скосневшем морге.
Я всматриваюсь в его лицо – нет, в его морду. Это не лицо. Это окровавленный оскал. Кожа на черепе местами отсутствует, обнажая желтоватую кость, из-под которой кое-где торчат грязные, слипшиеся пряди волос. Глаза, налитые свежей кровью, бессмысленно и голодно смотрят на меня. Но самое ужасное – челюсть. Нижняя часть лица лишена плоти, обнажая длинные, неестественно желтые клыки, с которых стекает густая, тягучая слюна.