И она, затаив дыхание, с бешено колотящимся сердцем, смотрела в белую пелену снега, ещё не зная, что именно принесёт ей эта встреча с судьбой. Не зная, что там, в снежной мгле, уже стоит человек, чьё появление перевернёт всю её жизнь. Но уже чувствуя – каждой клеткой своего тела, каждой искоркой своего волшебства – что привычный, налаженный мир вот-вот рухнет. И ждала. Сердце Фрейи замерло, а затем забилось с такой силой, что ей стало трудно дышать. Она инстинктивно прильнула к стеклу.
На улице, у подножия их холма, там, где дорога огибала замерзший фонтан, стояла фигура в темном пальто. Высокая, прямая. Незнакомый мужчина. И все же… что-то в осанке, в том, как он, запрокинув голову, смотрел на падающий снег… Напоминало кого-то.
Он повернулся.
Даже сквозь пелену снега и расстояние она увидела его лицо. Черты, утратившие юношескую мягкость, стали резче, взрослее. Но глаза… Глаза остались прежними. Цвета летнего неба, какими она их помнила в самых ярких своих снах. Это был Ориан.
Мир сузился до размеров оконного проема. Звон в ушах нарастал, превращаясь в гул. Она не думала, не анализировала. Она просто смотрела, впитывая в себя этот образ, как пустыня впитывает первую каплю дождя после долгой засухи. Годы одиночества, смирения, тихой тоски – все это поднялось внутри нее единой, могучей волной.
И в этот миг он поднял голову и посмотрел прямо на ее окно.
Прямо на нее.
Фрейя отпрянула, сердце бешено колотилось в груди. Увидел? Невозможно. Снег, расстояние, темное стекло… Он не мог ее увидеть. Это было просто случайное движение, взгляд, блуждающий по склонам холма.
Но длилось это всего мгновение – показавшееся ей вечностью. Взгляд его не выразил ни узнавания, ни удивления. Он был скорее задумчивым, немного отрешенным, будто он смотрел не на дом, а на призрак своего собственного прошлого.
Затем он провел рукой по волосам, стряхивая снег, повернулся и медленно зашагал прочь, растворившись в белой пелене, как мираж. вот сейчас, спустя годы, он снова вошёл в её жизнь. Взрослый, изменившийся, но с теми же глазами цвета летнего неба. И все те старые чувства, которые она так тщательно пыталась похоронить в глубине души, ожили с новой, невероятной силой.
Фрейя сидела, не двигаясь, прижав ладонь к груди, пытаясь унять дрожь. Комната казалась вдруг невыносимо тихой и пустой. Но что-то в ней изменилось безвозвратно. Воздух теперь был не просто холодным, он был наэлектризованным. И на краешке ее сознания, слабо и настойчиво, как первый луч солнца после полярной ночи, затеплилась мысль, давно забытая, почти запретная.
Мысль о бале. О маскараде, который всегда проходил в канун Рождества в старой библиотеке. О танце.
Она снова посмотрела на свои ноги, безжизненно лежащие на подставке. А потом – на ту самую ветку старой яблони за окном, с ее хрустальным жезлом-сосулькой.
И случилось второе чудо.
Без единой мысли, без малейшего усилия воли, просто под давлением этого взрыва надежды и тоски, который разорвал ее изнутри, сосулька на ветке… тихо зазвенела. Прозрачный, чистый звук, похожий на удар крошечного колокольчика, пронесся по застывшему воздуху сада. И Фрейя почувствовала странное, давно забытое тепло в кончиках пальцев ног.
Оно длилось лишь долю секунды. Но этого было достаточно.
«Я пойду на этот бал», – прошептала она в тишину комнаты. И на этот раз это была не мечта. Это было обещание. Себе. Ему. Всему миру.
––
Тишина после его ухода была громче любого грома. Фрейя сидела, затаив дыхание, будто боясь спугнуть хрупкое эхо только что случившегося. Легкое покалывание в кончиках пальцев ног уже исчезло, но память о нем жгла сильнее любого пламени. Это не было болью. Это было… ощущением. Призрачным, мимолетным, но настоящим. Первой нотой симфонии, которую она считала навсегда умолкшей.
«Я пойду на этот бал».
Слова, сорвавшиеся с ее губ, повисли в воздухе не пустой мечтой, а вызовом. Вызовом судьбе, гравитации, законам природы. Вызовом самой себе.
Она резко развернула коляску и подкатила к старому трюмо из темного дерева, единственной ценной вещи, доставшейся от прабабушки. В его мутноватом зеркале отразилась бледная девушка с огромными глазами, в которых плясали отблески только что пережитой бури. И за ее отражением, в глубине стекла, – неподвижные колеса коляски. Два мира. Две реальности.