«Нет, – мысленно сказала она своему отражению. – Не две. Одна».
Она закрыла глаза, отсекая визуальный шум. Внутри нее все еще бушевала энергия от встречи с Орианом. Она вспомнила его взгляд, устремленный на ее холм. Он не видел ее, но он смотрел. Он был здесь. В Лимори. Этого было достаточно. Достаточно, чтобы мертвый вулкан ее надежды снова задышал.
Фрейя сосредоточилась. Она не просто захотела пойти на бал. Она начала визуализировать. Это бабушка учила ее как мантру, как единственно верный способ общения с их Даром.
Сначала она представила платье. Не просто красивое, а свое. Цвета лунной пыли, какого-то серебристо-перламутрового оттенка, который будет переливаться в свете сотен свечей. Ткань – струящийся шелк, легкий, как обещание. И маска. Не закрывающая все лицо, а кокетливая, из кружева и серебряных нитей, с пером павлина у виска. Она чувствовала, как воображаемая ткань скользит по ее коже, как сидит на плечах лиф.
Потом – движение.
Она представила, как стоит. Не просто «не сидит», а стоит. Пятки упираются в прохладный паркет, мышцы бедер напряжены, удерживая тело в вертикальном положении. Это было трудно. Ее разум, привыкший к сидячему положению, сопротивлялся, посылая ложные сигналы о тяжести, о падении. Но она продолжала.
Затем – шаг.
Один. Потом другой. Медленно, неуверенно, как ребенок. В своем воображении она шла по своей комнате, от кровати к окну. Она чувствовала текстуру ковра под босыми ногами, упругость дерева. В висках застучало, на лбу выступила испарина. Это был титанический труд – заставить мозг поверить в то, что он отринул годы назад.
И наконец – танец.
Она представила его руки. Крепкие, надежные, на своей спине, чуть ниже лопаток. Его вторую руку, держащую ее пальцы. Их медленный вальс. Плавное кружение. Она слышала музыку – не ушами, а кожей, каждой клеткой. Это был старый романс, который часто напевала бабушка. Они кружились, и платье вздымалось вокруг ее ног легким облаком. Она видела его лицо так близко, его глаза, смотрящие на нее сквозь прорези маски. Не с жалостью, а с восхищением. С любовью.
Внезапно резкая, судорожная боль в ногах заставила ее вскрикнуть и открыть глаза. Видение рассыпалось. Она сидела в коляске, дрожащая и обессиленная, как после долгого марафона. Ничего не изменилось.
Почти ничего.
На трюмо, рядом с ее серебряной щеткой для волос, лежал засохший бутон лаванды, который она хранила для аромата. Пока она визуализировала танец, с бутона осыпались несколько сухих, мертвых лепестков. И прямо на ее глазах, на месте одного из них, проклюнулся крошечный, ярко-зеленый росток.
Он был не больше миллиметра, хрупкий и невероятный. Чудо размером с надежду.
Фрейя выдохнула счастливо-измученный вздох. Это был знак. Маленький, но неоспоримый. Ее Дар откликался. Он спал, но не умер.
«Слишком сильно, слишком быстро, пташка», – раздался у двери мягкий голос.
В проеме стояла бабушка Эльмира. В ее руках дымилась чашка травяного чая, а в глазах светилась та мудрая, всепонимающая грусть, которая всегда успокаивала Фрейю. Она вошла и поставила чашку на стол, рядом с проросшей лавандой, на которую бросила долгий, оценивающий взгляд.
– Я видела его, баба Мира, – прошептала Фрейя, и голос ее дрогнул. – Ориан вернулся.
– Я знаю, – просто сказала бабушка, поглаживая ее по волосам. – Ветер сегодня принес запах далекого моря и старой памяти. Дар не ошибается. Но помни, дитя мое, чтобы построить храм, нужен прочный фундамент. Не спеши возводить стены, не укрепив основание.
– Я хочу пойти на бал, – сказала Фрейя, и в ее голосе не было просьбы, было заявление.
Бабушка внимательно посмотрела на нее, потом на хрупкий росток, и ее лицо озарилось медленной, теплой улыбкой.
– Ну что ж, – сказала она. – Значит, нам с тобой предстоит работа. Начинаем завтра. А пока – пей. Нервы успокаивает.
Фрейя взяла чашку. Рука все еще дрожала, но уже не от отчаяния, а от предвкушения. За окном сгущались зимние сумерки, зажигая в окнах Лимори золотые огоньки. Она смотрела на них и больше не чувствовала себя заключенной. Она чувствовала себя архитектором. Архитектором своего собственного, самого главного чуда.