В ту же секунду, как будто зал отреагировал на приговор, пол под Каэлем зашевелился. Сначала это было едва заметное дрожание, затем треск, как если бы сама мраморная плитка не выдерживала бремени правды. Сияние с его кожи, что ещё недавно горело ярко, начало тускнеть; свет как будто стекал вниз, по венам, по крыльям. Крылья – прежде чистые и белые – наполнились тяжёлой, холодной тьмой, как будто чернила расползались по перьям. Он ощутил, как ослабевают ноги, как мир вокруг теряет ясность.
– Нет! – вырвалось у него, и голос прозвучал уже не как клятва, а как молитва. Он схватился за свой меч, но рука дрогнула. Ему стало страшно не за себя – за то, кем он был, за то, что теряет.
Люмини приблизились ближе. Их свет больше не грел – он был судом. И один из них, низким, тяжёлым шёпотом, произнёс то, что Каэль слышал как приговор и как обещание одновременно:
– Когда избавишься от всех грехов и обретёшь восемь падений сердца в восемь благословений – тогда вернётся твой престол.
– Но если не сможешь – – и тут голос стал ещё холоднее, – тогда ты вечность проведешь в изгнание…
Слова прозвучали, и будто по щелчку, земля под ним раскололась. Тьма обвила ступни, и он почувствовал, как его тело теряет вес; крылья, тянувшие его вверх, теперь тащили вниз. Михаил со страхом сделал шаг вперёд, протянул руку, словно захотел остановить все и спасти своего брата – но остановился, словно невидимый канат удержал его. В глаза Каэля врезалась тоска. Он пытался заговорить, упразднить приговор, возвысить голос, но вместо этого мир завертелся, свет замер, и он начал падать – не как тот, кто спотыкается, а как падший орёл, от которого отвернулась вершина небес.
Сознание возвращалось медленно. Сначала Каэль услышал звук – вязкий, тягучий, как будто сама тьма хлюпала под кожей мира. Потом запах – серы, крови и палёной плоти. А затем – жар. Нестерпимый, как тысяча солнц, что обжигали его кожу, когда он был ещё во славе. Он открыл глаза – и мир вокруг ожил. Перед ним простиралось нечто, что когда-то могло бы быть царством. Теперь же – ад. Горы, будто изнутри вывернутые, дышали лавой. Реки черной крови текли меж скал, над которыми сверкали цепи, натянутые от горизонта к горизонту, словно кто-то пытался сдержать саму ярость планеты. Небо было разодрано на клочья, пульсирующие трещинами огня – будто кто-то рвал ткань реальности голыми руками. Воздух вибрировал от стона тысяч душ, сплетённых в одну нескончаемую песнь страдания. И среди всего этого – Каэль.
Он стоял посреди обугленной равнины, окружённый тенями, которые двигались, шептали, тянулись к нему, как любопытные дети к новой игрушке. Но они не решались приблизиться. Его глаза – теперь цвета ртути и пепла – светились не небесным светом, а чем-то иным. Глубоким. Жгучим. Кожа, некогда сияющая, потемнела, будто обожжённая пламенем, но не потеряла величия. Наоборот – она стала словно отполированной углём бронёй. Волосы – густые, как ночь перед бурей, падали на плечи чёрным водопадом. Крылья – больше не белые, не золотые. Они блестели, как обсидиан, отливая кровавыми отблесками. Рогов не было – лишь едва заметные следы у висков, будто сам ад хотел, но не осмелился пометить его. Каэль поднял голову, и в груди вскипела ярость. Его губы дрогнули.
– Они… изгнали меня? За что? За то, что я хотел справедливости?!
Голос его эхом разлетелся по бездонным ущельям, и ад ответил ревом. Земля дрогнула под ногами, лавовые реки зашипели, будто соглашаясь. Каэль сжал кулаки. В его сердце не было больше света – но и не было тьмы. Было лишь оглушающее, выжигающее чувство несправедливости.
– Вы… предали меня, – прошипел он, обращаясь к небесам, которых уже не видел.
Он расправил крылья – тяжёлые, чёрные, мощные – и пламя вокруг послушно взметнулось вверх, словно поклонилось новому повелителю. Каэль почувствовал странное удовольствие – первобытное, дикое. Ему хотелось разрушать, чтобы доказать, что он жив. Он ощущал силу, которой не ведал прежде. Не небесную. И не адскую. Что-то между. Он улыбнулся – впервые за долгие века. И в этой улыбке было не безумие, а осознание.