Мертвецы.
В это самое мгновение снежок, падавший с неба мягко и тихо, неожиданно превращается в метель.
Резкую. Яростную. Ревущую.
Меня практически швыряет назад порывом ветра, и мне приходится схватиться обеими руками за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Снег бьёт в лицо, слепит глаза, забивается в рот и нос.
Едва могу видеть сквозь завесу белого, как волки разбегаются и бросаются на тени. Кусая их, волки рассыпаются снежной пылью – буквально взрываются облаками искристого белого. Но и тени падают в снег, корчатся, исчезают. На них сверху пикируют птицы, которые, как я теперь вижу, состоят изо льда – прозрачные, сверкающие, смертельно прекрасные.
Всё это выглядит грозно и при этом невероятно красиво – как битва стихий, как война между миром живых и миром мёртвых.
Прячусь за деревом, потому что нутром чувствую – насколько опасна навь. Нельзя дать мертвецам себя коснуться. Нельзя.
И понимаю – это Морозко ведёт с ними бой. Не даёт прорваться в мир живых. Может, у него и дурацкий характер, но он свой договор с людьми и природой выполняет чётко, не отступая.
Я совсем окоченела, пальцы не чувствую, щёки онемели, но продолжаю смотреть завороженно. Вижу, как метель бьёт по полчищам теней, как откидывает их назад, к границе миров. Вижу, как за спинами теней поблёскивает голая снежная равнина – пустая, мёртвая, как царство небытия. Но как только метель бьёт по теням – на этом месте снова возникает лес, живой и настоящий.
Очарована силой Морозко.
– Так вот ты какой, – шепчу я, почти не чувствуя ни щёк, ни носа, ни пальцев. – Не разбойник, а воин.
Схватка действительно поражает воображение, но вскоре замечаю – у волков и сов как будто кончаются силы. Они двигаются медленнее, рассыпаются быстрее. А вьюга ревёт уже не так яростно – в ней слышна усталость, надрыв. Вспоминаю, как Агафья говорила мне, что у Морозко кончаются силы, что ему нужна помощь, и если я не помогу – мертвецы прорвутся в мир живых, и всем несдобровать.
Выбегаю из-за ствола сосны, в самую гущу метели, и кричу изо всех сил:
– Где ты?! Покажись!
Почти все мои слова проглатывает вихрь, но они как будто срабатывают как заклинание.
Вихрь перед самым моим лицом сгущается, закручивается – и я вижу мужской силуэт. Он только что материализовался из разрозненных снежинок, сложился из них, стал реальным, плотным – как будто волшебство сработало!
Морозко.
Он в шубе, но она накинута на сияющий белизной доспех – ледяной, сверкающий, будто выкованный из чистого света. Он сильный, красивый, статный, с широкими плечами и прямой спиной. На вид ему не дашь больше тридцати – точно не дед, каким его рисуют в детских книжках. Волосы длинные, белые, заплетённые в боевую косу, как у викинга или древнего воина.
А борется он посохом – длинным, украшенным узорами льда. Посылает в навь порывы ветра, снежные шквалы, которым та почти не может противостоять.
В какой-то момент у Морозко словно подкашиваются ноги – он пошатывается и падает на одно колено в снег, тяжело дыша. Посох выпадает из его руки.
В этот момент на него бросается сразу несколько теней – чёрных, извивающихся, жадных.
Морозко разрывает их голыми руками, швыряет ошмётки тьмы себе под ноги, где они шипят и тают. Но одна из теней укатывает в сторону посох – тащит его прочь, к границе миров.
На неё бросается снежный волк, разрывает на клочки, но и сам рассыпается снегом, оседая на землю белой пылью.
Метель утихает. Становится тише, слабее.
Морозко ищет посох взглядом, но на него снова бросаются тени – ещё больше, целая волна.
Тогда я выбегаю из-за ствола дерева и бросаюсь к посоху, который лежит в снегу в нескольких метрах от меня.
– Не тронь! – голос Морозко сначала похож на рев метели, на вой ветра в ущельях гор, но потом становится человеческим – сильным, звучным, удивительно приятным для слуха.
Пальцы мои подрагивают над посохом, но потом я делаю решающий рывок, хватаю его обеими руками – и вдруг перестаю чувствовать холод.
Совсем.
Метель ревёт, поднимается в небо огромным столбом, и вместе со снегом взлетают тени – все до одной, кружась в воздухе, как чёрные тряпки, пойманные ураганом. Ветер кружит их, потихоньку уничтожая, разрывая в клочья. А затем стихия успокаивается – резко, внезапно, будто кто-то щёлкнул выключателем.