– Как… – наступаю на домового, нависаю над ним. – Мне его найти?! Говори!
– Не… знаю… – голос домового становится похож на тонкий писк мыши.
И читаю между строк: он думает, что боги покарают любого, кто будет помогать мне в поисках. Поэтому боится говорить.
Ну что ж, значит, искать буду сама.
В это время на поляне перед теремом начинается какое-то движение, оживление – лесные звери сбегаются к краю леса со всех сторон. Белки спрыгивают с деревьев, зайцы выпрыгивают из-под кустов, даже лисы показываются из нор.
Оборачиваюсь на шум – и вижу красивого юношу, выходящего из-за деревьев.
У него светлые вьющиеся волосы до плеч, лицо нежное, почти девичье, с тонкими чертами. Одет он не по погоде – гораздо легче, чем следовало бы в такой холод. На ногах лёгкие белые сапожки из мягкой кожи. На нём ярко-розовая рубашка, расшитая синими защитными оберегами по вороту и рукавам. Сверху накинут короткий полушубок, за широкий пояс заткнута деревянная свирель. А на голове – венок из живых подснежников, белых и нежных.
Птицы вьются над его головой – жаворонки, трясогузки, первые вестники весны.
Понимаю, кто это, за мгновение до того, как домовой произносит с придыханием:
– А вот и Весна пожаловала.
В руках у Весны тоже посох – длинный, но совсем другой, не похожий на посох Морозко. Этот обвит зелёными побегами, молодыми листьями и цветами.
Весна останавливается у воткнутого в землю морозного посоха и смотрит на него с опаской, почти со страхом. Потом переводит напряжённый взгляд на меня, и в глазах читается немой вопрос: «Кто ты?»
Кланяюсь ему в пояс – низко, уважительно.
– Здравствуй!
Весна отвечает таким же глубоким поклоном – изящным, плавным.
– И тебе не хворать, красна девица, – отвечает он, и голос звучит молодо, звонко, как журчание ручья.
Белки и зайцы заводят у его ног что-то вроде весёлого хоровода, танцуют кругами. Весна смотрит на них и улыбается – искренне, с теплом и любовью к этим маленьким созданиям. Но потом снова переводит взгляд на меня, и улыбка гаснет.
– Я думал, что обычно хозяюшка… – начинает он осторожно.
– А я ему не хозяюшка! – перебиваю я звонко, твёрдо. – Я жена его!
Весна резко приподнимает острый подбородок, и на лице появляется удивление, переходящее в понимание. На его лице отчётливо читается: «Так это правда!»
Он разом становится серьёзнее, взрослее, будто сбрасывает маску беззаботного юноши.
– Я уйду отсюда, – продолжаю я быстро, умоляюще. – Не буду мешать. Только скажи, где Морозко искать! Брат ведь он тебе!
Весна опускает голову, и на лице появляется грустное выражение. Читаю на его лице: «Уже и не брат, выходит, раз боги его отвергли».
Но потом он резко вздёргивает голову, снова улыбается – живо, очаровательно, по-мальчишески.
– Не знаю я, где его искать, – говорит он, и видно, что говорит совершенно честно. – Но знаю, кто точно знает! Ягу отыщи, Бабу Ягу. От неё ничего не укроется – ни в Яви, ни в Нави. Она между мирами ходит, всё видит, всё знает.
Киваю, хватаясь за эту надежду как за соломинку.
– Спасибо! – выдыхаю я с благодарностью.
Бросаюсь в дом, взлетаю по ступенькам, хватаю заплечный мешок, который давно уже собран и стоит наготове в углу спальни. Спускаясь обратно, вижу, как на глазах меняется терем – словно кто-то невидимый быстро перерисовывает его изнутри.
Всюду появляется роспись из цветов – яркая, пёстрая, совсем не похожая на те строгие морозные узоры, что украшали стены раньше. Ромашки, колокольчики, незабудки вьются по балкам, обвивают дверные косяки. И мебель другая – лёгкая, почти воздушная, сплетённая из ивовых прутьев вместо тяжёлых резных столов и лавок. Повсюду буйство красок – жёлтой, розовой, зелёной, голубой. Живые цветы распускаются прямо на глазах – на подоконнике, в больших глиняных кадках по углам.
Конец ознакомительного фрагмента.