Это была не просьба и не утешение. Это была клятва. Клятва, произнесённая на пепелище нашей семьи. И в тот миг она стала первой твёрдой почвой под ногами в этом рушащемся, потерявшем опору мире.
Слёзы снова попытались прорваться наружу, но я снова грубо смахнула их. Слёзы – плохой проводник магии. Они гасят внутренний огонь. И ещё хуже – они плохая опора.
«Я сильная», – сказала себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – «Я справлюсь. Мы всё наладим. Мы вернём его».
Два дня в доме царила гнетущая, звенящая тишина, которую нарушал лишь приглушённый, монотонный шёпот отца из-за двери его кабинета. Он не пытался «что-то наладить» или собрать осколки – он колдовал. Воздух в прихожей вибрировал, словно натянутая струна, от сдерживаемой энергии и тысяч неудавшихся попыток сканировать эфир на следы ушедшего артефакта. Я пыталась заглушить подкатывающую к горлу тревогу, уткнувшись в свитки по Теургии, но руны и формулы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл.
Дом, ещё недавно наполненный плотной смесью их магических аур – резкой, сладковато-цветочной материнской и спокойной, металлической, с запахом озона и старого пергамента, отцовской – теперь казался вымершим, осиротевшим. Каждый предмет, каждая пылинка в солнечном луче, хранившая незримый отпечаток её присутствия, давила на плечи невыносимой, физической тяжестью. В порыве слепого отчаяния я собрала её самые яркие, пахнущие духами и амбре алхимические инструменты и кристаллы, на гранях которых навсегда поймалось её холодное отражение, и снесла в комнату Робби. Дверь я не просто закрыла – я запечатала её знаком Молчания, чтобы даже память о ней не могла просочиться наружу и отравить воздух, которым мы дышим.
Вечером второго дня мы сидели на кухне, и тишина между нами была густой и липкой. Вместо привычного ароматного рагу с усилителями магии, от которых по воздуху расходились радужные, переливчатые круги, в наших тарелках дымилась простая, постная похлёбка. Безвкусная. Серая. Обычная. Как и всё теперь. Отец резко отодвинул свою тарелку, и ложка громко, почти неприлично звякнула о край фаянсовой чашки, нарушив затянувшееся, утомительное молчание.
– Эль, – он произнёс моё имя тихо, но в гробовой тишине кухни оно прозвучало, как удар колокола, заставляя меня вздрогнуть. – Мне нужно сказать тебе нечто важное.
Я не подняла глаз от своей тарелки, в которой плёнка медленно затягивала поверхность. Внутри всё сжалось в комок.
– Если это о грантах Совета или о том, что денег нет, – мой палец непроизвольно, сам по себе, вывел на гладкой поверхности стола успокаивающую руну, – не трать силы. Мы справимся. Я могу бросить Академию, найти работу… Подметать улицы или мыть реторты у алхимиков.
– Нет. Всё… сложнее. – Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе был груз всех прошедших часов отчаяния. – И, как это ни парадоксально, лучше, чем мы думали. Мы можем остаться, если ты захочешь. Твоё слово будет решающим.
Теперь я посмотрела на него, наконец оторвав взгляд от безвкусной похлёбки. В его усталых, обведённых тёмными кругами глазах читалась не безнадёжность, а странная, напряжённая неуверенность, будто он сам не знал, какую новость принёс.
– Говори.
– Твоя мать… ошиблась. – Он произнёс это слово с горьким, металлическим привкусом, будто разжевал ягоду терна. – Совет не отверг мои исследования. Они были… приняты. Более чем. Мне предложили возглавить новый, отдельный департамент дистанционной телепортации. Дают полное финансирование, команду, ресурсы.
По телу разлилось жгучее, почти болезненное чувство облегчения, смывшее на мгновение всю усталость и отчаяние.
«Так она всё-таки ошиблась! Её поспешный, яростный уход был не из-за его провала, а из-за её собственного слепого неверия, её вечной спешки к мнимому величию!»
– Это же… великолепно! – Восклицание вырвалось само собой, сорвавшись с губ вместе с комом, подступившим к горлу. Я вскочила, и стул с грохотом отъехал назад, и первая, самая главная мысль пронзила меня, как молния: – Значит, мы можем сейчас же, немедленно, выполнить твоё обещание! Мы можем вернуть Робби! У тебя теперь есть сила, статус!