Тронный зал оказался пространством, подавляющим своим масштабом. Высоченные своды терялись в полумраке, а единственный источник света падал сверху на чёрный мраморный трон, высеченный из цельной глыбы обсидиана. На нём восседал Каэлан.
Он слушал доклад какого-то чиновника о сборах урожая, откинувшись на спинку трона, пальцы барабанили по рукояти кинжала на его поясе. Его взгляд был рассеянным, скучающим, но Элира, стоявшая в тени колоннады, заметила, как он мгновенно фиксировал каждую паузу, каждую дрожь в голосе докладчика. Он не просто слушал – он впитывал слабости, вычислял страх.
Когда чиновник, бормоча что-то о «непогоде на севере», умолк, Каэлан произнёс всего одно слово:
«Некомпетентность.»
Голос его был тихим, но он прозвучал как удар хлыста. Чиновник побледнел.
«Ваше Величество, я…»
«Вы либо соберёте положенные налоги к полнолунию, – продолжил король, не повышая тона, – либо ваше поместье займёт тот, кто справится с этой задачей. Ясно?»
Тот лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и поспешно ретировался.
Каэлан перевёл взгляд на Элиру. В его глазах не было ни признания, ни интереса. Лишь холодное любопытство, с каким смотрят на новую слугу.
«Хронистка. Приступайте к своим обязанностям. Фиксируйте.»
Она открыла папку, достала перо, но вместо сухих фактов её рука вывела на чистом листе: «Власть – это не приказ, а тишина, что наступает после него. Тишина, в которой слышно, как стучит сердце того, кто боится».
Вернувшись в свои покои, Элира отбросила папку. Предлог был смехотворен. Он не нуждался в летописце. Ему нужен был свидетель. Свидетель его силы, его контроля. Но она не собиралась быть пассивным наблюдателем.
Она достала из потаённого места в сундуке простой, нелинованный блокнот – свой личный дневник. Перо в её руке обрело жизнь.
«День второй в Золотой Клетке, – вывела она. – Наблюдаю за объектом моего принудительного изучения. Король-Холод. Он правит не через вдохновение, а через расчетливый страх. Его власть – это лезвие, направленное вовнутрь, к собственному двору. Но что будет, если лезвие обратится против него самого? Что питает этот механизм страха?»
Она писала, и её записи превращались не в хронику, а в трактат о природе власти. Она анализировала его жесты, интонации, паузы. Она искала слабые места в его доспехах из безразличия. Этот дневник стал её тихим бунтом, единственным оружием в её положении.
Вечером в её комнату вошла служанка, чтобы разжечь камин. Девушка с милым, круглым лицом, не старше семнадцати.
«Простите за беспокойство, мадемуазель, – прошептала она, опуская глаза. – Меня зовут Лира.»
«Ничего, – Элира убрала дневник. – Спасибо.»
Она наблюдала, как девушка ловко управляется с поленьями. Лира казалась единственным живым существом в этих каменных стенах.
«Вы давно служите во дворце?» – осторожно спросила Элира.
Лира вздрогнула, словно её уличили в краже.
«О, нет… То есть да. С детства. Моя мать была прачкой при старом короле, Олрике.»
Имя прозвучало как гром среди ясного неба. Отец Каэлана.
«Каким он был?» – не удержалась Элира.
Лира на мгновение задумалась, а потом лицо её озарила тёплая, печальная улыбка.
«Добрым. Часто улыбался. Любил музыку и… и запах сирени. При нём дворец был другим. Светлее.»
В её глазах мелькнула тень, и улыбка исчезла. Она торопливо поклонилась.
«Прошу прощения, мне надо идти.»
И выскользнула из комнаты, оставив Элиру с новыми вопросами. Добрый король. Сирень. И его сын, правящий страхом. Что случилось? И какое отношение это имеет к проклятию?
Ночь принесла с собой новый ответ. И новый ужас.