Глава 4. Двое в масках
… Двадцать семь лет назад.
Ночь была тёмной и немного пугающей – той самой, когда воздух кажется густым, как чернила, и каждый звук приобретает особую значимость. В спальне мальчика окно было распахнуто, и лёгкий ветерок шевелил занавески. С улицы доносился запах влажной земли, чуть сладковатый, с примесью дыма – где-то в селе жгли ветки. Он спал неспокойно, как часто бывает в возрасте, когда сны ещё не умеют быть добрыми. И вдруг – проснулся. Не от шума. Не от громкого звука, а от чего-то более тонкого: приглушённые голоса из гостиной, будто кто-то говорил нарочно тихо, но с напряжением, которое пробивалось сквозь стены.
Он не сразу понял, что именно его разбудило. Сначала подумал – ветер. Потом – кошка. Но нет. Голоса. Мужской и женский. Слова не разобрать, только интонации: тревога, поспешность, что-то похожее на спор, но без крика. Мальчик приподнялся и сел на кровати. Его пижама была чуть влажной от пота. Он подошёл к двери, не открывая её, просто прислушался. Голоса продолжали – теперь чуть громче. Он уловил фразу: «…он ждёт…ты должна пойти, потому что он выбрал тебя». Ребёнок замер. Кто «он»? «Куда пойти»? За окном каркнула ворона, и мальчик обернулся на звук. Порыв ветра шевельнул занавеску, и от этого стало как-то не по себе. Он потёр одну ногу о другую, чувствуя холод на ступнях. В голове витали разные мысли, и он не знал, что делать – спуститься или снова забраться в кровать под тёплое одеяло. И вдруг – тишина. Не обычная, ночная, а какая-то неправильная. Слишком глухая. Как будто в доме никого не было. Он прислушался. Ни скрипа, ни шагов, ни голоса мамы. Мальчик почувствовал, как внутри него что-то сжалось – не страх, а непонимание, которое всегда страшнее. Непонимание того, что происходит и куда все исчезли. Он приоткрыл дверь и присушился. Всё та же давящая тишина. Вдруг тихий шёпот долетел до его ушей:
«Вот и молодец. Я не шучу, если закричишь – твой сын умрёт». Это было сказано тихо, почти ласково, но ледяным голосом, от которого у ребенка пробежали мурашки по спине. Он босиком, в пижаме, еле слышно ступая по ступенькам, спустился по лестнице.
В гостиной он увидел двоих мужчин. В длинных плащах, в масках на лицах и шляпами-цилиндрами на головах. Один держал его мать. Женщина молчала не потому, что сдалась, а потому, что выбрала – пусть боль, пусть страх, но не смерть сына. Второй мужчина стоял ближе к лестнице, ведущей на второй этаж. Тот, что держал мать, начал тащить её к двери. Мальчик закричал и, как дурак, бросился на него. Маленькие кулачки – ничего не значащие для верзилы. Мужчина, что стоял у лестницы, схватил его и держал крепко, как железо. Дверь была распахнута, и ребёнок видел, как мать тащат к фонтану. Увидев сына в руках одного из непрошенных гостей, женщина закричала. Мальчик орал. Здоровяк старался закрыть ему ладонью рот. И тогда… ребёнок укусил руку, которая держала его. Сильно. До крови. Вырвался – и побежал. По тропинке, в горы, не зная куда. Просто бежал. А за спиной раздавался мамин голос.
Он бежал, не чувствуя ног. Камни резали ступни, ветки хлестали по лицу, но он не останавливался. В груди – не дыхание, а огонь. В голове – не мысли, а вспышки. Страх. Не за себя – за маму. Зачем её волокли к фонтану? Потом пришло непонимание. Кто эти люди? Почему? Почему именно мама? Почему именно сейчас? Он пытался вспомнить лица, одежды, слова, звуки – но всё расплывалось, как в воде. И вдруг – вина. Он бросил её. Вырвался, убежал. Он спасся. А она – осталась. Он знал, что не мог бы помочь. Но всё равно было чувство, будто он её предал. А потом вспыхнул инстинкт. Горы. Там безопасно. Там никто не найдёт. Он не знал, кто сказал ему это – может, мама когда-то, может, сказка, может, страх. Но он бежал туда, где камни, где туман, где старые тропы, по которым никто не ходит. И в какой-то момент – тишина. Не вокруг. Внутри. Как будто всё замерло. И он понял: теперь он один. И всё, что было, теперь это его тайна.
Марина слушала, не дыша. Она чувствовала, что в голосе Габриэля не было театральности – только сдержанная боль.