Он тут же оторвался от судебного протокола 1913 года, который изучал. Он наклонился к столу, через него, почти касаясь её плеча. Они оба впились взглядом в крошечную заметку.
«Чудесное спасение купца И. Ф. Строганова»
Текст, написанный витиеватым, но ясным языком, гласил:
«Прошлого месяца, 12 числа, купец первой гильдии И. Ф. Строганов, возвращаясь из города в своём возке, был предупреждён о готовящемся нападении. По его словам, он услышал „женский голос, говоривший чётко и спокойно“, который велел ему свернуть на просёлочную дорогу у старой часовни. Следуя указанию, купец избежал засады разбойников, задержанных впоследствии стражею. Сам г‑н Строганов утверждает, что голос произнёс: „Не езди прямой дорогой – там смерть. Сверни у креста, иди полем“. Примечательно, что купец, будучи человеком трезвого ума и нрава, настаивает на реальности происшествия и даже указал, что читал о подобном в одной старинной книге, принадлежавшей, по его словам, старому католическому священнику, который бежал в наши края из иных стран».
Артём почувствовал, как по его спине, от копчика до затылка, пробежала ледяная, электрическая волна. Не просто мурашки – а полноценный, физический шок. Его глаза перечитали фразу о «женском голосе, говорившем чётко и спокойно». Это было точное, дословное повторение описаний из коробки Виктора Ильича. Из его собственного опыта. «Чётко и спокойно». Не крик, не шёпот. Инструкция.
– Книга старого священника… – прошептал он, и его голос был хриплым от напряжения. – Отец Габриэль? Это… это может быть ключом. Не просто случай. Связь.
Лиза уже не слушала. Её исследовательский инстинкт, разбуженный и взвинченный этой находкой, заработал на полную мощность. Она схватила опись фондов, её пальцы летали по страницам, сверяясь с датами, именами. «Католический священник… конец XVIII века… беженец…». Она что-то бормотала себе под нос, её глаза горели. Через несколько минут она вскочила, подошла к одному из высоких стеллажей, встала на цыпочки и сняла с самой верхней полки книгу. Не коробку, не папку – именно книгу. Небольшую, в кожаном переплёте, потёртом до дыр по корешку и углам. На обложке не было ни названия, ни имени. Только потускневшее, вытисненное когда-то золотом, теперь едва читаемое изображение – крест необычной формы, переплетённый с чем-то вроде ветви.
Она положила книгу на стол между ними с благоговейной осторожностью. В воздухе запахло не просто старой кожей и бумагой, а чем-то ещё – пылью веков, воском свечей, может быть, страхом.
– «Записки отца Габриэля Вертлинского, 1885–1898 гг.», – тихо прочла она, открывая первую страницу.
Внутри был аккуратный, но нервный готический почерк, чернила побурели, но слова читались отчётливо:
«Я, Габриэль Вертлинский, священник католической общины города N, пишу сие не ради славы, но дабы сохранить свидетельство о вещах, кои разум человеческий не в силах объять. Я слышал Голос. Он не был гласом ангельским, не был нашептыванием лукавого – он был… иным. Чуждым. Он говорил со мною в минуты крайней опасности, направлял стопы, предупреждал о ядах в пище и коварстве в сердцах человеческих. Но правда в том, что „Голос“ не всегда предупреждал об опасности. Порой его советы, коим я следовал с слепой верой, вели к иному… к утрате. Я пока не постиг логики его. Мне стало казаться, что „Голос“ отбирает людей, которые его слышат, для некоей цели. Одних, избранных, он защищает, как пастырь овец. Других же… других словно отводит в сторону, убирая с дороги, как недостойных или мешающих. Чем чаще я дерзал делиться сими откровениями с братией, тем более меня почитали одержимым, а потом – и еретиком…»
Далее следовали записи, отрывочные, как крики в пустоте: предупреждение о болезни ключницы за сутки до её горячки; внезапное знание о подступающем к монастырским стенам пожаре; необъяснимое ощущение надвигающегося наводнения, заставившее его вынести святые дары из подвальной часовни. Он пытался вести хронологию, искать закономерности, но начальство, ознакомившись с его «бреднями», сочло их «опасным вымыслом, могущим смутить паству».